Блюдце показало потолок туннеля. Там, наверху, надо мной летела прекрасная незнакомка. Появись она в нашем мире, киношники подрались бы за право взять ее на роль королевы эльфов. Но девушку с таким тонким телосложением и с таким ярким блеском в огромных зеленых глазах можно встретить только на Том Свете. Легкое платье цвета морской волны струилось на ветру, изящные руки в браслетах едва уловимо управляли полетом, черные волосы рассыпались по плечам густыми локонами. Но самым удивительным было ее лицо. Бывают в нашем мире такие рожи: один раз взглянешь – и тут же хочется «развидеть» обратно. От лица же прекрасной незнакомки невозможно было оторвать глаз. В нем не было ни тени надменности или самовлюбленности, как это бывает у красивых и уверенных в себе женщин. Ее лицо располагало к себе, как накрытый стол и тарелка горячего супа – уставшего и продрогшего путника. И дело было не столько в правильных чертах, приветливой улыбке и веселой ямочке на щеке, сколько в искреннем, открытом выражении. На ее лице читалось: «Я по-настоящему рада видеть тебя».
На экране промелькнули «Сборник тезисов» и кулон, потом фокус снова переместился на незнакомку в зеленом платье.
– Они до сих пор вспоминают тебя и твой комплимент! – Я помнила эти слова и прочла их по губам.
Это были слова моей Аллегры. И та, что произнесла их на экране, ни капли не была похожа на карлицу с бубенчиками, которую я встретила на Маяке Чудес.
– На Маяк нельзя прийти без приглашения, так уж он устроен, – говорит Серафим, не столько обращаясь к незваному гостю, сколько размышляя вслух. – Интересно, кто мог передать ему свое приглашение?
Манул погрузился в свое кресло так, что наружу торчат только голова и коленки. Кресло недовольно скребет по полу передней лапой. И снова этого не замечает никто, кроме меня.
– Мне не нужно приглашение, – отвечает тот, кто назвал себя Брецелем. – Я создан для того, чтобы нарушать правила.
Его имя то ли мне смутно знакомо, то ли что-то означает, но не могу вспомнить, что именно. Этот человек напоминает мне готический собор. Когда смотришь на строгие и правильные формы величественного сооружения, разглядываешь причудливые фигурки на стенах, узенькие окошки и резные башенки, очень хочется узнать, что там, внутри. Но, заглядывая в пустынное, прохладное пространство, видишь теряющиеся во мраке своды и дрожащие огоньки свечей, слышишь гулкое эхо своих шагов, вдыхаешь запах ладана – и становится не по себе. Здание подавляет тебя своим величием, оно хранит в себе слишком много истории, слишком много чужой боли и чужих надежд, слишком много воспоминаний. Оно просто «слишком» для тебя – и все тут, и когда выходишь на свет, то всегда испытываешь облегчение.
Так и Брецель – смотришь на его приятное, в сущности, лицо, на утонченные и вместе с тем не лишенные мужества черты, и в голову закрадывается мысль, что он, должно быть, очень интересный человек, с которым есть о чем поговорить. Но стоит только взглянуть в его голубые глаза, как сразу же хочется сбежать от него подальше, да вот только тело отказывается слушаться.
Если снять на видео, как бушует мощный ураган, и в самый его пик остановить просмотр, то можно получить приблизительное представление о том, что скрывает взгляд Брецеля: в застывшей картине, разрушительной по своей сути, есть свое великолепие, завораживающая красота силы, перед которой невозможно устоять. Мне хватает одного взгляда, чтобы у меня раз и навсегда пропало желание смотреть ему в глаза.
Я перевожу взгляд на стену, и мне совсем не нравится то, что вижу. Стрелка на «Чудометре» – приборе, заменяющем настенному зайцу левый глаз – которая раньше держалась на делении «норм.», теперь склоняется в сторону ноля.
Когда Брецель сказал, что пришел сделать мне какое-то предложение, возникло дурацкое ощущение, будто меня неожиданно вызвали на экзамен, к которому я никогда не готовилась, но от него зависит нечто очень важное, без чего жить будет можно, но что-то радостное утратится. Будто, если я провалю этот экзамен, то в мире разом исчезнут все воздушные шарики и мороженое в придачу.
– Это вы, что ли, отец-основатель секты маммонитов? – спрашивает Эльза с издевкой в голосе. – Что-то слишком много у вас в секте правил.
– Иногда я нарушаю правила, чтобы создавать новые. Я уловил дух этого местечка, не так ли, Серафим?
В его мягком, негромком голосе сквозит нечто, из-за чего не хочется с ним спорить. Он говорит, будто гвозди забивает, причем по самую шляпку, и в этом есть что-то притягательное. Идеальная осанка и плавные, будто разученные, движения позволяют предположить, что этот человек когда-то профессионально занимался танцами, а его пальто с двумя длинными рядами блестящих пуговиц скорее напоминает мундир.
