– Волнение? Не хотелось бы мне, моя нежная госпожа, чтобы кроме восприимчивости вам была свойственна также чрезмерная чувствительность. Это изысканнейшее свойство, в особенности когда сочетается с красотою и с обаянием ума, но опасное для тех, кто отправляется в такое место, не зная, чего ищет и что его ожидает… С другой стороны, прошу вас, не путайте умбанду и кандомбле. Во втором случае мы имеем дело с автохтонным афро-бразильским культом, первое же – достаточно поздний цветок, распустившийся, когда привили к туземным ритуалам побеги европейской эзотерической культуры, полной мистицизма, я бы сказал, тамплиерства…
Тамплиеры, похоже, гонялись за мною повсюду. Я сказал Алье, что ими занимался. Он посмотрел на меня с интересом: – Любопытное совпадение, мой дорогой друг. Здесь, на широтах Южного Креста, встреча с юным тамплиером…
– Я не хотел бы, чтоб вы меня сочли адептом…
– Ну что вы, дорогой Казобон. Знали бы вы, сколько несерьезности бытует в этой сфере.
– Знаю, знаю.
– Тогда о чем говорить. Но мы должны увидеться до вашего отъезда. – И мы назначили друг другу встречу на другой день, с тем чтобы отправиться вместе на исследование грандиозного портового базара.
Следующим утром мы встретились. Это был рыбный рынок, или скорее арабский сук, или деревенская ярмарка, гипертрофированная, как опухолевая ткань, что-то вроде Лурда, заполоненного нечистой силой, там чего только не было: заклинатели дождя, капуцины в экстазе, в стигматах, заговорные ладанки с вшитыми молитвами, кукиши из самоцветов, рожки из кораллов, нательные кресты, магендовиды, любовные амулеты доиудейских религий, гамаки, ковры, котомки, сфинксы, сердца и сердечки, колчаны племени бороро, ракушные ожерелья. Выродившаяся мистика европейских конкистадоров сплавлялась здесь с прикладной наукой рабов, точно так же как цвет кожи всех посетителей толкучки повествовал об истории незапамятных генеалогий.
– Вот вам, – говорил Алье, – картина того, что в этнографических учебниках называется бразильским синкретизмом. Дурацкое слово, с точки зрения официальной науки. Но в своем наивысшем выражении синкретизм есть признание единого Предания, которое пронизывает и питает все религии, все знания, все философские учения. Мудр не тот, кто отвергает. Тот мудр, кто отбирает и сочетает проблески света, откуда бы они ни исходили… И потому мудрее эти невольники, или потомки невольников, нежели этнографы Сорбонны. Понимаете? Вы-то поняли меня, прекраснейшая дама?
– Головой – нет, – отвечала Ампаро, – утробой. Извините, я сознаю, что граф Сен-Жермен так бы не выразился. Я имею в виду, что я здесь родилась и есть вещи, которые мне неизвестны, но они звучат во мне где-то тут… – Она дотронулась до груди.
– Знаете, что сказал однажды кардинал Ламбертини одной своей знакомой, у которой был дивный диамантовый крест, украшавший декольте? Каким счастьем было бы умереть на вашей голгофе. Вот так и я был бы счастлив вслушаться в ваши звуки. Но сейчас моя очередь извиниться за выражение. Перед вами обоими… Я родом из времени, когда греховно бывало и отдавать должное пригожеству… Не буду мешать вам. Мы увидимся, не правда ли?
– Мог бы быть тебе отцом, – пробурчал я на ухо Ампаро, таща ее по рядам базара.
– Даже праотцем. Он намекал, что ему минимум тыща лет. Ревнуешь к фараоновой мумии.
– Ревную к тому, на кого у тебя в голове лампочка зажигается.
– Вот классно, наверно, это любовь.
Рассказывая однажды, что он встречался с Понтием Пилатом в Иерусалиме, он досконально описал жилище наместника и перечислил блюда, поданные к столу. Кардинал де Роган, полагая, что слушает вымышленный рассказ, обратился к камердинеру графа Сен-Жермена, седоволосому и с виду почтенному: «Друг мой, сказал он, мне трудно верить всему тому, что рассказывает ваш патрон. Что он чревовещатель, это я допускаю; что он умеет изготовлять золото – пусть и так; но что ему лет уже две тысячи и что он обедывал с Понтием Пилатом – чересчур для меня. Это ведь шутка, не правда ли?» – «Не могу знать, милостивый государь, – отвечал с наивным видом камердинер, – я на службе у господина графа всего только четыреста лет».
