Чуть погодя невольник вернулся и начал гасить лампы.
В пиршественной зале остались гореть немногочисленные светильники, и Майя задрожала от радостного волнения, смешанного с гнетущим предчувствием беды, – словно пугающий рассказ о призраках и демонах внезапно оказался правдой, а не вымыслом. Что задумала Оккула? О чем она говорила с Эльвер-ка-Виррионом? Майя вспомнила отчаянные, дерзкие поступки Оккулы в Пуре и в доме Лаллока и с тревогой поняла, что разгневанная подруга намерена каким-то образом отплатить уртайцу за оскорбление. Но как простая невольница отомстит знатному господину? Майя знала горячий, буйный нрав подруги; Оккула часто вела себя дерзко и вызывающе, но до сих пор ей это сходило с рук. Чернокожая девушка никому не прощала даже малейших оскорблений, и Майя боялась, что гордая дочь Серебряного Теджека, попавшая в неволю, однажды не вынесет бесконечных унижений и погибнет, восстав против своих поработителей.
Майя с трудом сдержала желание броситься к Эльвер-ка-Вирриону с просьбой вернуть подругу и не позволить ей совершить задуманное, однако здравый смысл возобладал: Оккула наверняка знает, что делает, а потому следует во всем полагаться на нее, даже если затея окончится плачевно для обеих. Майя испуганно сжалась в комок и молча сидела среди уртайцев.
Внезапно на помост поднялась Неннонира и подошла к Эвд-Экахлону. Наследник уртайского престола заулыбался во весь рот и восторженно потянулся к шерне, пытаясь усадить ее к себе на колени. Майя вспомнила, что Эльвер-ка-Виррион просил Неннониру снизойти к мольбам незадачливого поклонника. Шерна с очаровательной улыбкой уселась по левую руку от Эвд-Экахлона, напротив Майи, и только хотела что-то сказать, как из-за колонн у входа донесся глухой рокот барабанов.
Все разговоры прекратились, гости замерли в ожидании. Стало ясно, что сейчас начнется представление. Светильники на дне бассейна погасли, и весь центр пиршественной залы погрузился в полутьму, только там и сям дрожали островки неверного света.
В просвете между колоннами мелькнул черный силуэт барабанщика; ладони с бронзовыми наперстками на пальцах выбивали частую дробь на длинных изогнутых барабанах, прикрепленных к поясу.
В империи под барабанный бой исполняли различные танцы. Сейчас музыкант играл на паре барабанов, называемых лембасы. Один барабан, жуа, представлял собой глубокую бронзовую чашу, обтянутую кожей; второй, лек, был выдолблен из извилистого ствола дерева бола и в умелых руках отзывался множеством звуков – и звонкими ударами, и громыханием, и резким клацанием, и частыми хлопками, и шорохом, похожим на шелест ветвей под ветром. Искусные барабанщики могли и воспроизвести умиротворяющее журчание лесного ручья, и увлечь слушателей воинственным маршем.
Тяжелые лембасы покачивались на поясе барабанщика, а сам музыкант изгибался в разные стороны, отбивая мерный, глубокий ритм на жуа и заставляя лек издавать резкие, отрывистые звуки, похожие на треск хвороста под ногой. Погруженная в полумрак зала превратилась в лесистый овраг, где сновали невидимые звери.
Барабанщик медленно сошел по ступеням и, держась в тени, остановился в темном углу залы. Слушатели завороженно внимали глухому, размеренному бою лембасов.
– А что, сейчас кера будет? – шепотом спросила Неннонира у Майи. – Меня не предупредили.
– Не знаю, – ответила Майя.
От выпитого вина и беспрестанного грохота барабанов ей стало не по себе, и она невольно прикоснулась к чему-то неестественно холодному и обмякшему – как оказалось, к увечной руке Байуб-Оталя. Чтобы не смущать его, Майя не сразу отдернула пальцы, задержав ладонь на сморщенной коже, и только чуть погодя убрала руку.
В залу вбежала Оккула и замерла гибкой темной тенью на освещенных ступенях; одеяние из перьев казалось в полумраке мохнатой шкурой какого-то неведомого зверя. Чернокожая девушка торопливо наклонилась, вгляделась во тьму и дернула подол, будто отцепляя его от шипов невидимого кустарника, а потом, окруженная зыбкими полосами мглы, под мерный рокот жуа устало спустилась, чуть прихрамывая, в дремучую чащу, пробираясь сквозь густые заросли, подныривая под низко нависшие ветви, щурясь и прикрывая глаза рукой от ярких промельков солнечных лучей между стволами. Усталая охотница, измученная долгим путешествием, сжимала в руке небольшое копье.
Стук барабанов возвестил, что опускаются сумерки, – дневные обитатели леса удалились на покой, зато проснулись его ночные жители. Ясно было, что охотница заблудилась: она двигалась неуверенно, прислушивалась и оглядывалась, сходила с тропы и возвращалась на нее. Ночные шорохи и шепоты усиливались, окружали девушку, приближались, смыкались вокруг нее плотным кольцом. Сама охотница двигалась беззвучно, перебегала от света к тени и часто останавливалась передохнуть, вглядываясь из-за толстых стволов в беспросветную мглу.
