Прошло почти тридцать лет с момента трагической смерти Майка Науменко, но его биография и творческое наследие исследованы по сей день довольно дискретно. Много вопросов остается и после просмотра фильма «Лето», где лидер «Зоопарка» предстает полумифическим героем «поколения дворников и сторожей», вырванным из контекста рок-н-ролльной жизни Ленинграда восьмидесятых годов.Белые пятна истории ликвидирует новая книга Александра Кушнира «Майк Науменко. Бегство из зоопарка», построенная на сотнях развернутых интервью автора со школьными друзьями поэта, его родственниками, приятелями, музыкантами группы «Зоопарк», фотографами, подпольными менеджерами и др. В течение нескольких лет Кушнир исследовал множество домашних архивов, найдя немалое количество неизвестных снимков, магнитофонных записей, писем и рисунков Науменко. С точки зрения самого автора, немалое значение имеет и региональный охват исследований, поскольку интервью брались от Казани до Владивостока, от Лос-Анджелеса до Москвы, от Киева до Ленинграда. В итоге перед читателем предстает новый, зачастую неизвестный портрет художника, в котором субъективность оценок сведена к минимуму, а пресловутое «последнее слово» остается не за автором, но за читателем.Биография «Майк Науменко. Бегство из зоопарка» завершает триптих книг Кушнира, посвященный Жизни Запрещенных Людей из восьмидесятых годов. Истории светлых времен незримо связали между собой по-своему трагические судьбы Майка, опального поэта и издателя Ильи Кормильцева («Космос как воспоминание») и авангардиста Сергея «Капитана» Курёхина, биография которого «Безумная механика русского рока» получила премию «Степной волк» в номинации «Лучшая рок-книга 2014 года».
Памяти Бориса Мазина
Сначала все было просто и понятно. Как только я завершил работу над книгой «Кормильцев. Космос как воспоминание», у меня появилась возможность зарыться в свою коллекцию пластинок шестидесятых годов. И уже осенью 2017 года я по уши погрузился в написание книги «Поколение Вудстока: герои, маргиналы, аутсайдеры». Название было немного фейковым, поскольку настоящая идея крылась в подзаголовке: «100 маргинальных альбомов золотой эпохи рока».
Всему виной, конечно, любопытство. Мне было дико интересно копаться в виниловых завалах, общаться с пластиночными дилерами и коллекционерами со всей страны. Речь шла о той безбашенной эпохе, когда музыканты тоннами жрали амфетамин и не слишком рефлексировали на предмет собственного творчества. Находившиеся на пике формы Моррисон, Джоплин и Хендрикс вовсю «жгли» на концертах, а «Ангелы Ада» еще не убили дух шестидесятых на рок-фестивале в Альтамонте.
За полгода мною была отобрана сотня редчайших пластинок кислотного фолка, шикарной психоделии, гаражной музыки и раннего панка. Параллельно я написал несколько эссе про незамутненных певиц вроде Карен Далтон или безумную группу The Holy Modal Rounders. Я конструировал необычную книгу и видел многообещающий свет в конце тоннеля — ни критика, ни комплименты не имели в тот момент никакого значения. В лесу под Киевом были подготовлены новые главы о барде-наркомане Тиме Бакли, гениальной самоучке-стоматологе Линде Перхакс и недооцененном рок-составе Liverpool Scene.
Тексты писались быстро, легко и от руки — в тетрадку с неровными полями. Казалось, что торопиться некуда, и ничто не предвещало каких-либо катаклизмов и метаморфоз. В досуговом режиме мы с друзьями сходили на фильм Кирилла Серебренникова «Лето», который понравился своей теплотой по отношению ко времени и его героям. А вскоре гастрольные тропы занесли меня в заповедную Гжель, где на выставке местного художника и рок-активиста Юры Гаранина я увидел несколько экспонатов, взорвавших мне мозг.
Дело в том, что в середине восьмидесятых Гаранин организовывал квартирники Гребенщикова, Макаревича и Науменко, лишая гжельскую молодежь затянувшейся невинности. Следствием этих экспериментов оказались подаренные культуртрегеру картины с наивной живописью Гребенщикова, магнитоальбомы «Зоопарка» и знаменитые черные очки вокалиста — их Наташа Науменко передала Юре в день похорон Майка.
