— Мой дорогой Лейланд, вот когда доживете до моего возраста — а вам осталось около трех лет, — тогда, возможно, начнете понимать, что это относится ко всем действиям и деяниям человека. Заботиться о всеобщем человеческом счастье, а большинство людей склонны притворяться, что именно этим и заняты, — значит самому остаться в проигрыше. Делать то, что кажется вам правильным, и плевать при этом на последствия — тут-то как раз вы и даете прекрасный шанс провидению вмешаться во все эти игры. Разумеется, вы поступили правильно, придавив этот проклятый шланг камнем, а сделали вы это в тот момент, когда заподозрили, что кто-то затеял с ним какое-то грязное дельце… о нет, пожалуйста, не спорьте! Ладно, пора бы мне вернуться в дом.
Они стояли неподалеку от силосной башни, там, где дорога разветвлялась и одна из ее частей уходила к Херефорду.
— Как бы там ни было, — заметил после долгой паузы Лейланд, — вы намереваетесь замалчивать это преступление. Какой смысл? Разве в этом и заключается торжество справедливости, о которой вы говорили?
— Дело совсем в другом, — возразил ему Бридон. — Если мы с вами выложим все как есть, то, во-первых, нам просто не поверят. Тогда что толку? Во-вторых, если бы нам и поверили, то мы бы сделали бедного Уолтера Халлифорда в тысячу раз несчастнее, чем теперь. Куда лучше, если он будет оплакивать преданную жену, нежели просыпаться по ночам от мысли, что едва не расстался с жизнью, женившись на убийце.
— Так получается, вы верите в справедливость, но не в истину?
— О нет, я верю в вечные истины. Простая правда о том, что произошло в прошлом, как в данном случае. Разве кто-либо наделен особым правом говорить о ней? К тому же выглядит она слишком уж невероятно, а лично я сомневаюсь, следует ли говорить о невероятном. Это смущает людей, сбивает их с толку, делает чересчур подозрительными. В случаях, подобных этому, лично я готов и солгать, как… как полицейский.
Он бросился по тропинке к реке, избегая заходить в дом. Бридон понимал, что не сможет принести дурные вести до тех пор, пока не увидится с Анджелой.
Посвящается доктору Роберту Хоуарду
По мере того как движется прогресс, и в нашем обществе растет уверенность, что «все к лучшему в этом лучшем из миров», мы все больше тянемся друг к другу в поисках тепла. Сегодня нам нравятся маленькие и уютные дома с кухнями, а не холодные громады гулких холлов, мы словно плотнее натягиваем на себя свое жилье, поеживаясь от сквозняка. Мелкие клерки, некогда грезившие уединением, теперь селятся в хорошо развитых районах с транспортной доступностью. Загородные резиденции в самых фешенебельных местах вывешивают объявления о продаже, взывая к несуществующему покупателю, а их прежние обитатели живут в крошечных коттеджах, компенсируя свои потери обязательным гаражом и двориком из шлифованной брусчатки. Даже крупные домовладельцы, хозяева тенистых парков и классических особняков — мечты любого англичанина — бросили свои дорогостоящие поместья и перебрались в лондонские квартиры с видом на зеленый сквер и более или менее респектабельным почтовым адресом (если не считать всяких там «95в»). Впрочем, тем приятнее сознавать, что и в наше время еще находятся почтенные семейства, которым удается поддерживать былое великолепие своих владений: подпирать ветхие ограды, пропалывать заросшие дорожки, менять обвалившуюся черепицу, что позволяет местным гидам с гордостью говорить об «исторических поместьях». Вероятно, пройдет десяток лет, и эти последние бастионы прошлого также падут, побежденные налогами на землю и наследство. Цветущие луга окончательно придут в упадок, мощные трактора перепашут бывшие угодья, а их новые владельцы, взяв за образец советские колхозы, выведут на поля наемных работников. И только два или три «родовых гнезда» сохранят на пожертвования граждан, чтобы произвести впечатление на какого-нибудь американского туриста: в качестве, так сказать, достойного ответа на индейские резервации, где они держат своих краснокожих.
