– Пфуй, не так громко… – майор недовольно сморщился. – Те, что из лагеря, не есть большевик?
– Нет, герр майор, я проверил!
– О гут, гут! – Так и не сняв шинели, немец подошел к камину и протянул руки к огню. – Скажи, Меланюк, ты пана Длугого помнишь?
– Так, герр майор… – Петро Меланюк сокрушенно вздохнул и постарался придать лицу скорбное выражение.
Наверно, вздох Меланюка достиг цели, во всяком случае, немец перестал изображать индюка и заговорил о деле:
– Меланюк, ты будешь делать для меня то, что ты делал для герра Длугого, у тебя будет возможность докладывать…
– Слухаюсь, герр майор!.. Я все зроблю!
В голосе Меланюка сами собой прорвались радостные нотки, но немец, недовольный тем, что его перебили, жестом остановил Петра.
– Не надо говорить. Мало слов, больше дел. А сейчас можно идти. – Немец повернулся к переводчику. – Пан Ленковский, пан референт может входить…
Поняв, что задерживаться не следует, Петро задом толкнул дверь и отступил на веранду. Пилюк хотел что-то спросить, но переводчик, вышедший следом, так посмотрел на него, что «Кобза» бочком-бочком послушно протиснулся в комнату…
К удивлению Меланюка, переводчик тоже остался на веранде. Он постоял рядом с замершим у двери обер-лейтенантом, а потом, заложив руки за спину, начал не спеша прохаживаться вдоль окон. Не зная, как поступить, Петро потихоньку отодвинулся в угол к окошку. Неожиданно Ленковский подошел к нему и спросил:
– Это ваш конь, пан Меланюк?
– Мой… – Петро повернул голову.
Остановившийся на нем взгляд из-за стекол пенсне был так холоден, что Петро почувствовал пробежавший по спине слабый озноб.
– Прекрасный конь! – Ленковский все так же смотрел на Меланюка. – Сразу видно – служака, наверное, лошадиный вахмистр…
Меланюк с трудом заставил себя улыбнуться. За ничего не значащим разговором он улавливал опасность, исходившую от Ленковского.
– Шуткуете…
– Не очень. – Губы Ленковского растянулись в улыбке, но глаза остались льдисто-холодными. – Так вот вы какой, пан Меланюк…
– А шо? – ощущение опасности не покидало Петра.
– Да нет, ничего… Просто по дороге говорили про вас…
Улыбка Ленковского исчезла, он еще раз посмотрел на Меланюка и снова принялся расхаживать по веранде…
Дверь распахнулась, обер-лейтенант отскочил в сторону, и герр майор, сопровождаемый Пилюком, направился к выходу. На самом пороге немец вдруг остановился и, обращаясь к «Кобзе», ткнул в Меланюка пальцем.
– Пан референт… Прошу хорошо помнить, его голова и голова пана референта, как это сказать… да… висит на одна веревочка!
Не сказав больше ни слова, немец важно прошествовал к машине.
В первый момент Меланюк даже растерялся. Он и предположить не мог, что майор выскажется так категорично. Во всяком случае, пока они с Пилюком сопровождали немцев, усаживавшихся в свой «вандерер», Петро успел сообразить, как ему лучше воспользоваться заявлением герра Хюртгена.
Едва автомобиль, оставляя сизый дымок, выехал за ворота, Петро шагнул к Пилюку и быстро спросил:
– Слухай, друже, ти знаєшь чого вин хоче?
– Так, – Пилюк кивнул и тут же спохватившись, начал: – Як тоби сказаты, Петре…
Меланюк понял, что «Кобза» хитрит, и сразу сменил интонацию.
– Краще правду, друже. А то дехто від нимця носа воротыты почав.
– Ты що, Петре!.. Не мели дурныць!
Пилюк чуть не шарахнулся в сторону, но Петро видел его испуг и рубанул прямо:
– Я тоби зараз правду скажу, але попереджаю, якщо продаш, то дывысь…
– Що ты, що ты, як можна, да я…
Зрачки Пилюка заметались, и Петро прямо-таки задушевно, сказал:
– Єх, друже, я ж за тебе усе… Я ж чого спытав? Мени ж той нимець за тобою наглядаты звелив. Розумиешь? Я до тебе з видвертистью, а ты?..
Несколько секунд Пилюк обалдело молчал. Казалось, он только теперь связал воедино слова Петра, положение обоих и недвусмысленный намек немца про одну веревочку. И вот тогда Пилюка прорвало:
– Наглядаты?.. Тоби? Петре, да я… За це ж, все! Ты ж мени перший друг, а я… Выбачь, не зрозумив. Я ж не про це думав. Майор наказав людей до лису выслать, тут база має буты, розумиєшь?..
– База? До лісу? Чого це?.. – «прикинувся дурнем» Петро.
– Хиба ты не зрозумив? Большевики пид Москвою нимців вщент рознеслы и сами перешли в наступ…
– Наступ? Пид Москвою?.. – и, едва сдерживая рванувшуюся наружу радость, Петро впился взглядом в так ничего и не понявшего «пана референта»…
Тяжелый, напитанный весенней влагой снег, оттягивавший ветки, искрился на солнышке тысячью веселых иголок. Лес, такой безмолвный по зимнему времени, теперь оживал, наполняясь теплыми шорохами, птичьим цвириньканьем и льдисто-прозрачным звоном.
Совсем рядом с окошком красногрудые снегири, похожие в своем ярком наряде на старорежимных гвардейцев, задорно перескакивали с ветку на ветку, отчего подтаявшие снежные шапки мягко соскальзывали на оседающие, по-весеннему ноздреватые сугробы.
