В углу сгрудилась кучка одетых в черное докторов, на подушках — голова мечущегося в жару майората, в ногах постели — полуживая Люция. Она приехала днем, и, встреченная словами «Нет никакой надежды», словно перестала быть живым существом, рухнула без сил возле Вальдемара. Она спешила сюда по зову своей любви, а теперь жаждала умереть, чтобы избежать удара, готового вот-вот обрушиться. Люция не сознавала, где находится, что происходит вокруг. Ее душа превратилась в сплошную открытую рану. Но никто не слышал ни единого ее стона, не видел ни одной слезинки. Слезы поглощало одеяло на постели Вальдемара. Через несколько часов доктора уже привыкли к виду одетой в черное девушки. И свете тусклой лампочки ее светлая коса струилась по черному платью и одеялу ясным ручейком.
Часы проходили, словно столетия войн. Тянулись минуты, шум еле ползущего времени отзывался в ушах навязчивым комариным зудом. Сам воздух угнетал души. В спальне веяло дыханием смерти, но оно словно бы растворялось в тоске, жалобах, страхе, не смея широко распространиться, оно боязливо подплывало все ближе и ближе к постели, колеблясь перед лицом всеобщей печали. Но приближалось всё же, обретало уверенность, гром вот-вот должен был грянуть… но время не пришло, и дух смерти отступил, бессильно грозя издалека.
На восьмой день болезни наступил перелом.
Октябрь, увитый серыми шубами туманов, влажный, тяжелый, прильнул к окнам особняка, размалевав их свинцово-серой акварелью, стекавшей по стеклам.
День поднял усталые веки, и глаза его, лишенные блеска, принесли с собой надежду.
Ночник в спальне погас.
Это дыхание смерти в бессилии погасило его и пропало, сраженное рассветом.
Но никто еще не знал об этом. Все в доме по-прежнему считали, что смерть близка.
Майорат широко раскрыл глаза, спросил непонимающе:
— Что это?
Все находившиеся в спальне встрепенулись, бесшумно приблизились к постели.
— Что это? Кто здесь? — произнес больной.
Люция как во сне клонилась над ним:
— Это я, Вальди…
— А… Стефа… Вот видишь, ты вернулась… Глухая тишина.
— Да, Вальди…
— Вернулась? И больше не уйдешь, правда? Говори!
— Не уйду…
— Останься! Как хорошо… Я боюсь, что ты уйдешь…
— Я останусь, Вальди, останусь…
Вальдемар взял трясущуюся руку Люции, положил себе на глаза и замер, погруженный в грезы. Сердце Люции бешено колотилось, она умоляюще взглянула на докторов. Они поняли и двинулись к постели.
Больного осматривали недолго. Майорат никого не видел, держал руку Люции и разговаривая с рисовавшейся его воображению Стефой. Путался в словах, порой замолкал, потом вновь принимался умолять ее, чтобы не уходила.
Доктора отошли. Лица их стали добрыми, счастливыми:
— Кризис миновал. Он спасен!
Но Люция не понимала, что они говорят, оглашают смертный приговор или помилование. Она как будто отупела.
Девушка растерянно моргала. Один из докторов взял ее руку:
— Баронесса, придите в себя. Плохое теперь позади. Будьте рассудительнее.
— Стефа… ты останешься? — спросил больной, засыпая.
Люция бросилась на колени у постели, целуя его руку:
— Останусь… навсегда!
Сознание вернулось быстро. Еще два дня майорат бредил наяву, разговаривая с Люцией, как с умершей Стефой, пытался прижать ее к сердцу — но порой хмурился, глядя на девушку, а однажды даже резко оттолкнул ее. Когда она, ничего еще не понимая, прильнула к нему ласково, покорно, спросила, почему он отталкивает ее, больной ответил недоброжелательно:
— Ты похожа на Люцию! Не хочу видеть тебя такой, будь собой, Стефа!
Горькиеслезы брызнули у Люции из глаз. Прежде чем она успела утереть их, Вальдемар заметил, что девушка плачет, в испуге простер к ней руки;
— Я все равно тебя люблю! Моя Стефа! Люблю! Но почему ты стала вдруг так похожа на Люцию?
Бред боролся с действительностью, вызывая мучительные видения и отдаляя выздоровление. Люция почти не отходила от его постели, желая, чтобы Вальдемар скорее вернулся в сознание — но и боясьэтого мига, потому что он сжился с присутствием невесты и новый удар мог повредить ему. Люция теперь сидела рядом, когда он спал, и старалась держаться подальше, когда просыпался. Когда он звал Стефу, все же подходила и, закрыв лицо руками, бросалась на колени у его постели, отвечая шепотом, боясь собственного голоса.
Когда Вальдемар как-то погладил ее по волосам и спросил, почему она причесывается как-то по-новому, Люция немедленно сделала прическу, какую носила Стефа. Но прекрасно понимала, что все это лишь усугубит отчаяние Вальдемара, когда он придет в себя. И вскоре этот миг наступил.
