После недолгого раздумья он сорвал с себя куртку из толстого сукна, пиджак, жилет и подтяжки. Куртку вновь надел на рубашку, привязал рукавом пиджак к жилету, скрутил их в подобие веревки, из подтяжек сделал петлю. Сунув ногу в верхнюю дыру, цепляясь одной рукой, второй попытался забросить импровизированный аркан на толстый сук, нависавший над; изгородью. Несколько раз ему это не удавалось, он вспотел, утомился, но не уступал, ругаясь сквозь зубы. Глаза его сверкали, он метался, как безумный. Срывался наземь, вновь карабкался, бросал петлю вслепую, с яростным азартом. Наконец петля угодила на сук, затянулась, импровизированный канат вырвался из рук Богдана повис. Юноша радостно вскрикнул, соскочил вниз и принялся растирать натруженные ладони. И смотрел на содеяное, как будто это небывалый в истории человечества подвиг. Не помня себя от счастья, взлетел по вырезанным «ступенькам», обеими руками схватился за веревку, затянув петлю. Теперь все шло гладко. Богдан подтягивался на руках, упираясь ногами в забор, лез пес выше и выше, гордый, уверенный в себе.
Когда он поднялся выше дырок и ноги не находили больше опоры, Богдан растерялся было, но тут же полез на руках. Тут сверху раздался зловещий треск. Богдан задрал голову, и ему стало жарко, волосы встали дыбом: сук раскачивался очень уж сильно… Инстинктивно взглянув вниз, он обнаружил, что забрался довольно высоко.
Вновь затрещало, и этот звук словно бы штыком пронзил его тело.
Гнев и ярость вспыхнули в нем.
— Какого черта! — прошипел он, глядя на пересекшую сук трещину. Еще усилие, энергичный рывок… и он на гребне изгороди.
— Эврика! — с невиданным подъемом вскричал Богдан.
Он удобно устроился на широком торце плахи, сел, свесив ноги на сторону загона, смеясь, утер пот с лица. Иронично оглядел надломившийся сук и, испытав рукой его прочность, громко сказал:
— Тебе придется еще разок послужить мне, дорогой…
Опустил «канат» по ту сторону забора, стал спускаться вниз… Когда он был на середине, сук все-таки сломался, и Богдан полетел на землю, растянувшись во весь рост. Его «канат» вместе с длинным обломком дерева свалился сверху прямо на него. Отбросив его, Богдан усмехнулся:
— Сломался все-таки? Поздно…
Вскочил и широкими шагами направился к выходу, насвистывая мелодию из оперетты.
Возле пристани он столкнулся с ловчим. Увидев его, ловчий онемел от изумления.
Богдан взглянул на заспанного стража и резко бросил:
— Спишь, как суслик, дозваться нельзя! Так можно всех рогачей перестрелять, а ты и не проснешься!
Ловчий удивленно уставился на него:
— Как же вы вошли, паныч? Ключ от ворот у меня…
— Как захотел, так и вошел. Давай лодку.
Ловчий поспешно принялся отвязывать лодку, рассуждая про себя, что молодой пан вовсе не сгинул, как болтали в замке, а ночевал в загоне, чтобы проконтролировать караульщиков.
Богдан уже привел одежду в порядок, и ничто в его виде не возбуждало подозрений — разве что через лоб тянулась длинная царапина, но юноша успел прикрыть ее английским кепи.
— Куда ты ездил ночью? — спросил майорат Богдана.
— Так, проехаться… помечтать…
— Ты упал с коня, — спокойно констатировал майорат.
— Ну да. Сбросила меня эта бестия. Впрочем, я в претензии… Вы позволите мне взять араба и сегодня.
— Когда?
— Прямо сейчас. Поеду посмотрю, как там копают картошку.
— А спать не будешь?
— Нет. Пора и за работу. Майорат усмехнулся:
— Рамзес — норовистый конь…
— Я с ним справлюсь.
— Не сомневаюсь. Но ты его не получишь. Богдан смутился:
— Почему?
— Потому что в Глембовичах ты не гость, а практикант, значит, должен жить так, как они. Каждому и них определен для работы конь. Тебе тоже. И исключений я для тебя делать не могу.
— Я же его не запалю, — зло буркнул Богдан.
— Не в этом дело. Юноша стоял перед майоратом, губы у него дрожали Вдруг он спросил:
— Я ваш кузен или нет?
— Разумеется. Ты даже еще и Михоровский…
— Значит, для меня можно сделать… исключение.
— Нет, дорогой мой! Ты не только мой кузен — ты еще и работаешь у меня по найму. И потому я не могу, делать исключения ради фамилии, которую ты носишь…
Вальдемар говорил совершенно спокойно, но глаза Богдана пылали гневом:
— Да уж… Будь у меня миллионы…
— Будь у тебя миллионы, — холодно сказал Вальдемар, подчеркивая аждое слово, — ты бы ничуть не заинтересовал меня. Понимаешь?
— Это что, милостыня? Милость вельможного пана? — крикнул Богдан, не помня себя от злости.
Вальдемар смотрел на него, слегка улыбаясь. Потом сказал:
— Мальчик, иди спать, от всей души советую…
Богдан помолчал, тяжко дыша, словно подыскивая способ должным образом выразить свой гнев, потом повернулся и молча ыбежал из комнаты.
Вскоре он неожиданно вернулся. Выглядел теперь спокойным и печальным.
— Дядя… — произнес он, опустив голову, — скажи слугам, чтобы они больше не называли меня ни панычем, ни вельможным паном. Я платный практикант, пан Михоровский — вот и все.
Вальдемар едва удержался от смеха, но сохранил на лице серьезность и сказал:
— Ты совершенно прав. Но тебе придется самому сказать это слугам, я такими мелочами не занимаюсь.
Богдан заколебался:
