Она хорошо понимала, что чувствует в этот миг майорат. Взор его блуждал среди дымящихся развалин. Он не хотел карать, а желал вразумить темные, неразвитые умы, пришедшие в такое состояние не по низости своей, а из-за нищеты и убогости, из-за чванливости аристократии. Теперь эти бедняги готовы пойти за каждым, кто пообещает им рай, пойти вслепую, не рассуждая… Жажда если не равенства, то улучшения условий жизни и рождает мнимых «вождей», побуждающих к кровавым эксцессам и одурманивающих толпы…
Майорат вздрогнул. Вдруг что-то пришло ему на ум, и он произнес:
— Прекрасный был взрыв! Такое зрелище не часто увидишь!
Пани Рита удивленно взглянула на него:
— И вы способны были в такой миг любоваться эффектным зрелищем?!
— Конечно. Кроме того… До сегодняшней ночи в меня ни разу не стреляли. Эта щекочущая нервы угроза…
— Боже…
— А что вы сделаете с этим типом, когда он выздоровеет? — спросила Трестка.
— А что с этим сделаешь? Пусть идет, куда хочет, Глядишь, и поумнеет.
Тут подъехал управляющий винокурней, остановил коня перед майоратом и, смущенно вертя в руках шляпу, проговорил робко:
— Пан майорат…
— Что еще новенького?
— Рабочие хотели бы попросить у вас прощения. Они все до одного мучимы стыдом и раскаянием. Говорят, их форменным образом одурманили…
— Верю, — сказал майорат, — Иначе они не подвергли бы угрозе собственную жизнь..
Управляющий бросил на него быстрый взгляд и опустил глаза:
— Вы их выслушаете?
— Скажите им, пусть идут и отсыпаются после бурной ночи. Я их потом сам позову.
Управляющий поклонился и отъехал.
— Если есть ангельское терпенье, то это ваше, — сказал Трестка. — повезло этим прохвостам, что они напали на вас. Где-нибудь в другом месте они все позвенели бы кандалами, а что до агитатора, Он давно уже беседовал бы с праотцом Авраамом…
— Ты ошибаешься, дорогой, — прервала его графиня. — Прежде всего потому, что «где-нибудь в другом месте» народ не стал бы мстить стрелявшему. Жажда свершить самосуд говорит не только о невежестве народа, но и о любви к майорату.
— Однако брожение, судя по всему, началось не сегодня…
— О да! Сначала люди вообще не слушали разных бродячих крикунов, нескольких даже избили; но потом раздаваемые тайно брошюрки посеяли смуту в умах… Майорат умолк, его внимание отвлекли уезжавшие соседи, и он стал прощаться с ними.
— Вы поедете ко мне в замок, — сказал он графу с графиней.
Уже совсем рассвело, когда майорат и сопровождавшие его уезжали с пожарища. В раскаленных развалинах еще кое-где показывались языки пламени, сыпались искры. На смену уставшим пожарным майорат послал рабочих. Костры растаскивали баграми, женщины прямо-таки яростно заливали головни из ведер и бадеек. Всю злость народ вымещал теперь на огне — пожарище заливали водой, забрасывали грязью, втаптывали в землю затухающее, пламя. Это была сущая оргия усердия. В ответ на ужасные разрушения, причиненные огнем, люди обрушились на него со звериной жаждой мести. Губы майората искривились в ироничной усмешку.
— Ты, кажется называл моих людей культурными? — повернулся он к графу Трестке. — Не угодно ли взглянуть на них в эту минуту?
— Что делать, к этим варварам никакая культура не прилипнет, — ответил граф. — Не стоит и пробовать, напрасный труд… Махни на них рукой.
— Ничего подобного, — сказал Михоровский. — Культуру нужно вливать неустанно, пока она не проникнет во все поры организма, словно яд…
Пани Рита обратила к нему восхищенный взор.
Они долго ехали в молчании по хрусткому снегу, запятнанному черными потухшими головнями и кучами сажи. Внезапно граф воскликнул:
— Ага! Идет банда!
Майорат, видя приближавшихся к нему рабочих, недовольно сморщился:
— Чего они от меня хотят?
В глазах его мелькнула скука — он страшно устал.
Толпа рабочих окружила Аполлона, снег захрустел, когда они опускались на колени и всхлипывая и причитая целовали сапоги майората; женщины заламывали руки, умоляя о прощении:
— Прости, ясный пан! Одурманили, задурили головы… Не прогоняй нас, мы останемся тебе верны! Не посылай нас в тюрьму, отслужим, работать будем задаром… Где пан прикажет…
— Милосердия, ясный пан, сжалься! — причитали женщины.
Майорат устало склонил голову:
— Я не хочу вам зла… но и бунтов не люблю.
— Милосердия, ясный пан! Не прогоняй нас, спаси!
Всхлипыванья женщин и умоляющие взгляды мужчин сердили майората. Со всех сторон напирала толпа, черная, закопченная, пахнущая гарью и крепким потом. Михоровский начал терять терпение, но сказал спокойно:
— Я вас не прогоняю… идите спать и мне дайте отдохнуть.
И тронул коня.
Удивленные его хладнокровием и неожиданно легко вырвавшимся обещанием простить, люди стояли молча. Когда они, очнувшись, громко призвали благословение небес для своего пана, он был уже далеко.
Однако, прибыв в замок, Вальдемар не лег в постель. Он долго сидел за столом в своем кабинете, подперев голову руками, не сводя взгляда с висевшего напротив портрета покойной невесты. Проходили часы, а он все не шевелился…
В обставленном на старинный манер кабинете особняка в Слодковцах беседовали двое мужчин.
