Настя ушла. Иван Тихонович принялся неторопливо осматривать комнату, удивляясь ее бедности, и опять почувствовал свою вину за судьбу Насти. Он обязан был все знать о ней и помогать. Достал торопливо бумажник с деньгами, пересчитал их и тут же решил, что три тысячи рублей оставит Насте. О том, что она нуждалась с Олежкой, у него не было никакого сомнения. Не знал, согласится ли она взять от него деньги. Может быть, обидится. Она была гордой. В полку держалась независимо. Принялся искать, куда бы положить деньги, но в последний момент передумал. Решил сам отдать деньги и объяснить, почему так делает.
В коридоре хлопнула входная дверь. Подталкивая в спину маленького курносого мальчугана со сбитыми коленками, Настя поставила на табуретку сумку с продуктами.
— Вот мой футболист, — сказала радостно Настя. — Полюбуйтесь, Иван Тихонович. Ботинки горят на нем. Не успеваю покупать!
— Здравствуй, Олежка! — майор присел перед мальчуганом и протянул ладонь.
Но мальчуган испуганно жался, прятал маленькую ручку за спину.
— Олежка, поздоровайся с Иваном Тихоновичем, — просила мать. — Иван Тихонович — летчик. Летал с твоим папой. Вместе дрались под Берлином!
Мальчуган вскинул глазенки. Внимательно посмотрел в лицо Ивану Тихоновичу и звонко хлопнул ручонкой по ладони.
— А ты молодец, настоящий мужчина, — похвалил летчик. Погладил мальчугана по голове.
— Летали с моим папой на Берлин?
— Да, Олежка. Твой папа был храбрым летчиком. Сбивал фашистов!
— Ну, мужчины, пора садиться за стол. Мойте руки!
— Мама, у меня чистые руки. Я мыл в садике.
— Олежка, не спорь, слышал приказ? Нам с тобой мыть руки. А приказ надо выполнять!
Настя поставила на стол четыре прибора.
— Я всегда ставлю прибор для Сергея. А сегодня тем более. Вы, Иван Тихонович, были его командиром, боевым товарищем, и встреча с вами для меня настоящий праздник. Очень удивилась, когда увидела вас. Сначала подумала — ошиблась, а потом убедилась — это вы. Старший лейтенант Иван Очередько. Почему-то вдруг вспомнила, как вы всегда размахивали руками, возвращаясь на КП. Я себя по-прежнему числю в нашем гвардейском полку. Снятся часто «яки», не забываются те страшные минуты ожидания, когда эскадрилья улетала на боевое задание. Глаза проглядишь, бывало, пока дождешься возвращения истребителей! Но прилетали вы с Сергеем, и я сразу успокаивалась. А в тот день никак не могла поверить, что ваш истребитель сбили. Везучим вас всегда считала. Верила в ваше мастерство…
— Настя, Сергей был прекрасным летчиком! Мы шестеркой дрались против двадцати фашистов. Самых лучших асов! Сергей был асом! Помнишь, ты всегда спрашивала Сергея после вылета: «Как стреляли пушки?»
— Порядок! — ответила быстро молодая женщина. Лицо ее засияло, она легко вскинула руку с поднятым кверху большим пальцем.
— Ты, Настя, ветеран нашего полка. Полк не забывается, как семья, родная мать, — сказал летчик. Задумался о чем-то своем. Лоб изрезали морщины.
— Мама, я тоже ветеран?
— Ветеран, ветеран, — успокоил Иван Тихонович, нежно гладя рукой по голове мальчика. Сергей поражал удивительно голубыми глазами. Такие же глаза были и у сына.
За неторопливым разговором прошел большой и долгий летний день. Казалось, воспоминаниям никогда не будет конца. Но майор понимал, что Настя ждала от него рассказа о последнем воздушном бое под Берлином, о действиях Сергея. Рассказывал скупо. Память подсказывала удивительные подробности. Казалось, что бой еще не кончился, атака следовала за атакой. Не заметил, как сжал крепко правую руку, как будто снова взял штурвал:
«Прикрой, Шалфей!»
«Командир, худой в хвосте! Вправо ногу!»
«Твой фриц, бей Сергей!»
Рассказ летчика дополняли энергичные движения рук, они выразительно передавали положение самолетов.
«Командир, завещаю…» — Иван Тихонович, сжав голову, неожиданно заплакал, не стыдясь своих слез.
— А дальше? — тихо, одними губами спросила Настя.
— Меня зажгли, выпрыгнул на парашюте. Попал в госпиталь.
Наступило долгое молчание. Затем Настя поспешно встала, достала письма от девушек-солдат, стянутые резинкой. Раскладывая конверты по кровати, называла подруг по именам, рассказывая, как сложилась у каждой жизнь, кто вышел замуж, кем работали.
Многих девушек Иван Тихонович Очередько не помнил. Путали его и их новые фамилии, которые приняли бывшие однополчанки.
А Настя доставала из конвертов новые фотокарточки и показывала их летчику с гордостью. Ивану Тихоновичу никогда не приходилось видеть сразу так много маленьких детей. На фотографиях они стояли, сидели, лежали голые, с бантами и без бантов.
Слушая взволнованный рассказ женщины, он понял, как много значили для нее эти затертые, старые письма и фотографии. Они связывали две ее жизни — одну с войной, родным истребительным полком, молодостью, другую с городом, где она жила и работала. Она пережила трудные дни. Ее никто не проводил в родильный дом и не встретил!..
Майор Очередько закрыл лицо руками и низко опустил голову.
Наступил вечер, и Настя включила свет.
— Настя, мне пора. Надо еще добраться до санатория…
