А потом я помчался в магазин – и потратил все деньги, какие только у меня были, на подарки новорожденному – накупил всевозможных пеленок, распашонок, подгузников, игрушек-погремушек. Не сразу сообразил, что тащить все это в роддом смешно и бессмысленно. Отнес покупки домой, позвонил сыну – и договорился с ним встретиться в роддоме.
Встретились в приемной. Сын, в отличие от меня, был спокоен и деловит. Полноватый, высокий, с короткой стрижкой и модной небритостью щек, в длинном черном распахнутом пальто, он стоял возле открытого оконца, где принимали передачи. Славик передал Светлане фрукты и очищенные грецкие орехи (чтобы лучше шло молоко).
– Ну, поздравляю, сынок! – схватил я его за плечи. – Как решили назвать малыша?
– Валерием.
– Значит, Валерик? Ура!
– Да ты тише, тише, папа. Чего ты так разволновался… Можно подумать, это у тебя сын родился. Небось, мне так не радовался в свое время…
– А я то время уже и не помню! – сказал я дрожащим от счастья голосом. – Сегодня – мое время! Лучше скажи – когда я смогу увидеть Валерика?
– Да хоть сейчас. Светлане как раз должны его принести на кормление. Их палата на первом этаже. Пошли.
Мы вышли во двор, подошли к окну, на стекле которого была приклеена бумажка с цифрой «7», сын заглянул в окно, постучал ногтем по стеклу, поманил кого-то пальцем – и к окну подошла Светлаша с ребенком на руках. Она была в пестреньком больничном халатике, лицо бледное, под глазами тени.
– Покажи нам его! – крикнул Славик.
Светлаша придвинула к окну драгоценный сверток, из которого высовывалось круглое розовое сморщенное личико с вытаращенными карими глазенками.
Да, это был мой Валерик – мой маленький мальчик, которого я так ждал, сам не зная об этом, все последние долгие годы. Это был он, мой малыш. И я заплакал от счастья.
Дни проходили, а Света всё не выписывалась из роддома. Я уже изнемог в ожидании встречи с Валериком, изводил телефонными звонками и сына, и Свету (у нее был мобильный), и врачей, которые всё толковали о каких-то непредвиденных осложнениях, о необходимости обследования, вгоняя меня в тревожную панику.
– Здоров ли ребенок? – кричал я в трубку, и мне отвечали:
– Здоров, но нужны дополнительные анализы…
– Зачем же, если здоров? – недоумевал я, чувствуя, что меня водят за нос.
А меня и впрямь водили за нос, не решаясь, видите ли, сказать горькую правду.
Правда же заключалась в том, что ребенок родился с болезнью Дауна – врожденным хромосомным заболеванием…
– Ну и что? – горячо перебил я сына, когда он, зайдя ко мне в мастерскую, впервые отважился поведать эту тяжкую тайну. – Разве от этой болезни умирают? Будем лечить, будем за ним ухаживать, будем за него бороться… Я тебе буду помогать – обещаю!
– О чем ты говоришь, папа? – страдальчески поморщился Славик. – Болезнь Дауна неизлечима. Мальчик будет отставать в развитии… он так и останется слабоумным, уродом… Да лучше бы он вообще не родился!
– Типун тебе на язык! – ужаснулся я. – Это же твой ребенок… Как ты можешь говорить такое? Я же видел его – он такой славный, так похож на тебя и на меня…
– Ну, спасибо… – Лицо его передернулось, и мне показалось, что Славик сейчас заплачет. – Эх, папа, папа… Ты сам хуже ребенка… Для тебя он – живая игрушка, утешение в старости, а для меня – горе и наказание… Как ты не понимаешь?
– Значит, надо нести свой крест, – сказал я тихо, опуская глаза. – Разве мы живем только для удовольствия? Это твой ребенок – чего тут еще толковать?
– Ладно, хватит, – сухо отрезал сын. – Ты меня не желаешь понимать. Я сам приму решение. Впрочем, мы со Светлашей уже приняли это решение.
– О чем ты?
– О том, чтобы отказаться от ребенка, – мертвым голосом произнес сын, стараясь не смотреть мне в глаза. – И больше ни слова, папа! Не трави мне душу! Мы всё обдумали, всё обсудили со Светой… И врачи нам советовали то же самое…
– Не может быть! – воскликнул я. – Чтобы врачи – и советовали такое!
– А ты спроси у них, – горько усмехнулся сын. – Тебе легко тут произносить громкие слова, а жить-то с этим… с этим несчастным… н а м с ним жить! «Нести свой крест!» А зачем? Зачем превращать свою жизнь в муку и каторгу? Зачем?! Если можно отдать ребенка на попечение государства, где он будет и сыт, и одет, и мы будем его навещать…
– …и вы будете его навещать… – повторил я словно эхо, и сердце мое сжалось от боли. – Конечно, сынок, вы будете его навещать… я не сомневаюсь…
– Потому что мы еще молоды, папа! – воскликнул Славик. – У нас всё еще впереди, мы еще родим здоровых детей, и нам надо жить, работать… Моей карьере придет конец, если я свяжу себя с сыном-олигофреном. И Света зачахнет, погибнет как женщина… а ей всего двадцать два года, папа! Разве тебе ее не жалко?
– Мне жалко вас всех, – прошептал я, хотя на самом-то деле мне было жаль только маленького Валерика, едва успевшего появиться на этот негостеприимный свет и уже ставшего нежеланным и ненавистным…
– Ну и что в нем такого ненормального? – спросил я врача, когда медсестра принесла в ординаторскую Валерика, закутанного в пеленки. – Вон как смотрит! А как улыбается!
