Уж не помню точно, как долго мы пробыли в таком скованном, унизительном, смехотворном состоянии – час ли, два, а может, и всю ночь… Помню только, что в те кошмарные минуты мне казалось – этот ужас не кончится никогда, никогда мы не сможем разъединить наши тела, и навеки останемся неразделимыми сиамскими близнецами – лицом к лицу, навсегда, до гроба… Трудно передать словами тогдашнее мое отчаяние! Трудно выразить то тоскливое отвращение, которое я начал испытывать к своей недавно еще желанной, к своей ненаглядной… к своей первой любви…
«Отпусти меня… отпусти меня!.. « – без конца повторял я уже в забытьи, почти без сознания, а она лишь бессильно плакала, плакала, плакала. Но потом она, видимо, от изнеможения впала в обморок, как бы заснула – и тогда ее тело, наконец-то, расслабилось, и смертельный мышечный капкан милостиво отпустил меня на волю. И, что самое унизительное и смешное – в последнюю секунду я, содрогнувшись, выплеснул-таки застоявшееся семя из онемевшего и распухшего члена в расшеперенный зев ее матки…
В тот раз мы, конечно же, никому ничего не стали рассказывать о случившемся. Дождались, когда проснутся на яхте наши спутники, и вместе отправились домой. Но моя первая любовь в ту ночь умерла окончательно и бесповоротно.
Позднее я как-то по пьянке рассказал об этом случае Янычу, тому самому своему приятелю, хозяину яхты. Он долго смеялся. Будучи врачом до мозга костей, Яныч отнесся к этому драматическому эпизоду вполне цинично и тут же подробно разъяснил мне весь механизм случившегося с нами казуса. «Это называется «вагинизм», – сказал Яныч, похохатывая. – В просторечии – «замок»… ударение на втором слоге.» – «Но почему? Почему?!» – «Скорее всего, твоя подружка очень уж волновалась… или шибко тебя боялась…» – «Она любила меня!» – «Значит, слишком сильно любила, – и Яныч пожал плечами. – Или – ты ее мало любил».
Тридцать лет прошло – а мне до сих пор иногда снится эта кошмарная ночь на берегу Голубого залива – и рыдания Гали, и мой отчаянный шепот: «Отпусти же меня… отпусти меня!..» А ведь не отпускает. Мертвая хватка первой любви.
Дня через два, сразу после возвращения с турбазы «Голубой залив», я, как и обещал Лизе, отправился на свидание с умирающей Галиной Борисовной, Галочкой, первой моей любовью.
Но я опоздал. Лиза, встретившая меня у подъезда уже знакомого мне элитного дома, кивнула охраннику: «Это ко мне», – и тут же бесстрастным тоном сообщила, что «мама умерла нынче ночью, вы опоздали».
– Но зайти-то можно? – спросил я, почти не удивившись печальной новости (все ведь к тому и шло).
– Даже нужно, – холодно кивнула она. – Ваше присутствие просто необходимо. Идите за мной.
– Лиза, доченька, прими мои искренние… – начал было я произносить ритуальную фразу, но она резко меня перебила:
– А вот этого не надо. Забудьте про «доченьку» и, пожалуйста, обращайтесь ко мне, как и прежде, на «вы»…
– Но разве ты… разве вы не…
– Да! Да! Да! – взорвалась она. – Я ваша дочь, черт бы вас побрал… Но я не собираюсь падать в ваши отцовские объятия и плакать вам в подмышку. И вообще – зря я вас тогда не утопила, когда вы свалились с яхты… были бы решены все проблемы!
– А что, разве есть проблемы? – простодушно поинтересовался я.
– Пожалуйста, помолчите. Идите за мной. С вами будут иметь дело юристы, нотариус… но только не я! Я вообще не хочу с вами разговаривать!
– Как скажете, Лиза, как скажете, – бормотнул я, поспевая за ней к лифту. – Вы здесь хозяйка, ваше слово – закон.
– Он еще издевается… – прошипела моя суровая дочь.
Мы зашли в просторную гостиную. Я огляделся – мертвого тела не было видно. Вокруг толпились незнакомые мне люди в темных костюмах и с печальными лицами.
– А где Галина Борисовна? – спросил я, обращаясь в пространство.
– Она умерла, – сказал невысокий плешивый толстяк, подходя ко мне. – Вы, насколько я понимаю, Вадим Иванович Цветков? Я – нотариус, я уполномочен довести до вашего сведения, что…
– Знаю, что умерла, – перебил я, – но мне бы хотелось ее увидеть, проститься…
– Это не обязательно, – буркнула сбоку, глядя мимо меня, Лиза.
