Іисусе Христе! Какъ же онъ обознался! Вѣдь эта женщина была Росарія, его невѣстка. Онъ сказалъ, что, если она пришла за мужемъ, то напрасно, такъ какъ Антоніо уже давно ушелъ и, должно быть, дома ждетъ ее ужинать.
Но когда радостно настроенный Ректоръ узналъ, что она пришла не за Антоніо, то смутился. «Что же ей здѣсь нужно? Хочетъ ему что-то сказать?» Онъ удивился этому ея желанію, потому что не имѣлъ рѣшительно никакихъ сношеній съ женою своего брата и не понималъ, зачѣмъ онъ ей понадобился.
Скрестивъ руки и глядя на свою лодку, гдѣ маленькій Паскуало съ другимъ «кошкою» прыгали вокругъ котла, поставленнаго на огонь, онъ ждалъ словъ отъ этой тѣни, стоявшей съ опущенной головой, какъ бы во власти непобѣдимой робости.
«Ну, что же? Пусть говоритъ: онъ слушаетъ.»
Росарія, какъ бываетъ, когда хочешь скорѣе кончить и высказать все сразу, энергично подняла голову; она смотрѣла въ глаза Ректора глазами, сверкавшими таинственнымъ блескомъ.
«Она хочетъ ему сказать, что принимаетъ къ сердцу честь семьи. Она не въ силахъ долѣе сносить того, что дѣлается. Ректоръ и она стали посмѣшищемъ всего Кабаньяля».
«Какъ? Посмѣшищемъ? Онъ? По какому же поводу смѣются надъ нимъ? Онъ – не обезьяна и не видитъ причины для насмѣшекъ».
– Паскуало, – сказала Росарія совсѣмъ тихо, съ удареніемъ, рѣшившись высказать все, – Паскуало, Долоресъ тебя обманываетъ.
«Что? Его жена его обманываетъ?..» Онъ склонилъ на минуту свою толстую голову, какъ быкъ при ударѣ дубиною. Но вдругъ наступила реакція: въ немъ нашлось достаточно вѣры, чтобы дать отпоръ самымъ сильнымъ ударамъ.
– Вранье! вранье! Ступай прочь, змѣиный языкъ!
He будь настолько темно, лицо Ректора, пожалуй, привело бы Росарію въ ужасъ. Онъ топоталъ ногами, какъ будто клевета исходила изъ земли и онъ хотѣлъ ее растоптать; грозно размахивалъ руками и произносилъ слова неясно, будто приступъ ярости защемилъ ихъ у него въ горлѣ.
«Ахъ! злая шкура! Неужели она думаетъ, что онъ ее не знаетъ?.. Зависть все, только зависть! Она ненавидитъ Долоресъ и лжетъ, чтобы ее погубить… He довольно ли того, что она не въ состояніи прибрать къ рукамъ бѣднаго Антоніо? Ей нужно еще стараться обезчестить Долоресъ, которая, буквально, святая! Да, Господи, святая!.. И Росарія не стоитъ даже ея подметки!»
– Убирайся, – ревѣлъ онъ. – Убирайся, а то убью!..
Ho, несмотря на угрозы, которыми сопровождался приказъ убираться, Росарія не двигалась, какъ будто рѣшившись на все; она даже не слыхала криковъ Ректора.
– Да, Долоресъ тебя обманываетъ, – повторяла она съ отчаяннымъ упорствомъ. – Она обманываетъ тебя, и обманываетъ съ Антоніо.
– Ахъ, такъто тебя и растакъ! Ты еще смѣешь путать сюда и моего бѣднаго брата?
Негодованіе душило его; подобная клевета была невыносима, и въ своемъ гнѣвѣ онъ только и могъ, что повторять:
– Ступай, Росарія! Ступай прочь, не то убью!..
Но онъ повторялъ это такъ грозно и, схвативъ за руки невѣстку, трясъ ее съ такимъ бѣшенствомъ и дергалъ такъ грубо, что несчастная женщина, объятая страхомъ, кое-какъ высвободила руки и собралась бѣжать. «Она пришла, чтобы оказать деверю услугу, чтобы прекратить насмѣшки надъ нимъ; но разъ онъ этого хочетъ, пусть остается въ дуракахъ».
– Болванъ! Баранъ рогатый!
И, бросивъ эти два ругательства въ видѣ презрительнаго прощанія, она убѣжала, оставивъ Ректора въ изумленіи, со скрещенными руками.
– Ахъ! Стерва! Какъ жалко брата, что у него такая жена! – Сила собственнаго негодованія была ему пріятна. Завистницѣ досталось подѣломъ. – Пусть-ка сунется еще со своими ябедами!..
И онъ ходилъ по песку, смоченному волнами, иногда вдругъ чувствуя воду въ своихъ толстыхъ башмакахъ.
Да, вспоминая силу своего гнѣва, онъ пыхтѣлъ отъ удовольствія. Тѣмъ не менѣе, что-то давило ему грудь и мозгъ, переходило временами въ смутную тревогу, сжимало горло и будило въ душѣ его смертельную тоску.
Въ сущности, почему то, что сказала Росарія, не можетъ быть правдой? Антоніо былъ возлюбленнымъ Долоресъ и самъ познакомилъ ее съ Паскуало… По выходѣ ея замужъ они видѣлись очень часто: цѣлые часы проводили вдвоемъ и невѣстка принимала въ деверѣ живѣйшее участіе… Чортъ возьми! А онъ даже не догадывался, не подозрѣвалъ своего позора!.. Ахъ! еще бы людямъ не смѣяться надъ нимъ!»
Онъ топалъ съ бѣшенствомъ, сжималъ кулаки и выкрикивалъ тѣ страшныя ругательства, которыя бывали въ ходу лишь во время бури.