– Беда, матушка, истинно беда.
– Двенадцать я вас родила, шестерых похоронила, шесть живы. Ходил бы Калистро, какой был, а я бы с теми на кладбище лежала. Если у матери дети поумирали, ей и там хорошо, и тут.
– Вылечили мы вас.
– Дай вам за это господь, – пробормотала она, потом помолчала, только слезы капали в такт ее тоске, и сказала с трудом: – Одна надежда – Олень Семи Полей. Поймался бы он поскорее, чтобы к сыночку моему возвратился ум.
Уперто Текун отвел взор от матери и стал глядеть на горящие сосновые ветки, чье пламя освещало мертвеца. Он не хотел, чтобы мать – хрупкая охапка кукурузных листьев, обернутая в черные тряпки и увенчанная сединою, – прочла в его глазах про оленя.
Тут в дверь тихо заглянула женщина. Они заметили ее, когда она, согнувшись, ставила на пол корзину, сняв ее с головы.
– Как живешь, кума? Как вы, сеньор Уперто?
– Сами видите. А ваши как?
– Тоже беды у нас. Где дети, там и хворобы – то один заболеет, то другой. А я вам картошечки для супа принесла.
– Дай вам за это бог. А как наш кум?
– Какой уж день не встает. Нога распухла, все не вылечится.
– У Гауденсио пухла, ходить не мог. Тут после бога один скипидар поможет и горячая зола.
– Говорили мне, вчера прикладывала, растирала – и ничего. Не всем лекарства помогают.
– Еще одно есть. Вы разогрейте соли на тихом огне и с сальцем намешайте.
– Это я не знала, кума.
– Поможет, вы мне скажите. Бедный кум, такой был здоровый.
– Я вам цветок исоте принесла.
– Дай вам бог. Он и красивый, и соус из него хорош. А вы присядьте с нами, посидите.
Сидя на трех чурбачках, они глядели втроем на мертвого лекаря. В комнате было темно, плясали отблески пламени, и лекарь то появлялся, то исчезал, как будто его носило в бурю по волнам. Все долго молчали, словно в тишине они были ближе к покойнику.
– Калистро к дереву привязанный, – сказала мать.
– Я проходила, видела. Смотришь на него – сердце разрывается. Муж говорит, еще вчера сказал: Олений Глаз его вылечит. Муж такое видел. Это, говорит, дело верное. Сеньор Калистро в разум вернется.
– Вот и мы тут толковали, когда вы пришли. Олений Глаз – это камень. Проведешь им по голове, разум и возвратится.
– Надо по вискам водить, как будто листья с маиса обираешь, и под голову класть хорошо.
– Где же у оленя этот камень? – спросил Руперто Текун, которого звали Уперто. Он сидел и молчал, как его и не было, чтобы женщины не догадались, что он пойдет и посмотрит, не выблевал ли чудотворного камня Олень Семи Полей.
– Оленя, когда подстрелят, он камень и выплюнет. Верно я говорю, кума? – сказала мать, вынимая из кармана передника пригоршню сигар и угощая гостью.
– Да, так я слышала. Умирает и выплюнет, будто душа его камнем обернулась. Маленький, как плод койоля, когда его высосешь.
– А я, кума, и не знала, какой он с виду, ведать не ведала.
– Значит, провести им по голове, к человеку разум вернется, – проговорил Уперто. Он видел взором воображения убитого братом оленя в темных далеких зарослях, а взором глаз – мертвого лекаря, лежащего рядом, на полу. Ему было так трудно представить, что лекарь и олень – одно и то же, что он хватался за голову, пугаясь, не уйдет ли от него разум. Этот мертвец – олень, тот олень – человек. Оленем он любил олених и плодил оленят, оленьих детей. Его ноздри чуяли запах олених с синеватой, теплой, как лето, шкуркой, пугливых, дрожащих, не знающих прочной любви. Человеком он когда-то давно любил и ловил женщин и плодил человеческих детей, которые часто смеются, а защититься могут лишь слезами. Кого же он больше любил – олених или женщин?
Пришли и другие гости. Столетний старик спросил, как сеньора Яка и как мальчики, хотя мальчики эти давно были почтенными отцами семейств. Во дворике кружил у дерева безумный. Ступал он тяжело, зарывая ступни в землю, словно тащил на спине ствол.
Другие братья Текун – Росо и Андрее – беседовали у ограды, сидя на корточках, оба в шляпах и с обнаженными мачете в руке.
– Закурить нету, Андрее?
Андрее перестал срезать стебли вокруг себя, положил мачете и вынул пригоршню больших, как палки, сигар из маисовых листьев.
– Такие хороши?
– А то нет! Огонька дай. – Сейчас. И сам покурю.
Андрее Текун сунул в рот сигару, вынул трут, похожий на свернувшуюся змеей шкурку апельсина, и стал высекать кремнем искры. Наконец трут затлелся, и они закурили.
Андрее Текун снова взял мачете и принялся срезать верхушки трав. Сигары светились в темноте, как глаза лесных зверей.
– Вот что, Росо, – сказал Андрее, орудуя мачете. – Лекаря не Калистро убил. У него за ухом след от пули, а у Калистро ружья не было.
– Я сам заметил, у него из-за уха кровь текла, а не догадался.
– Воюем, значит. Нам воевать и воевать. А защищаться нечем. Вот вспомнишь мое слово: всех по одному перетравят. Как умер касик Илом, так и бьют нас. Одолел его этот гад, полковник Годой.
– Истинно, гад! Его только пуля исправит, дал бы нам бог его убить!
– Довел он нас…
– А мы хороши, все терпим.
