Четвертого мая 1840 года, часов около одиннадцати вечера, шесть человек осторожно крались по двору небольшого домика скромного вида на улице Бельграно, в Буэнос-Айресе, поминутно бросая вокруг себя беспокойные взгляды.
Добравшись до ворот, один остановился и, дождавшись остальных, шепнул им:
— Нужно принять еще одну предосторожность...
— Конечно! Только и будем делать, что принимать предосторожности! — насмешливо отозвался самый младший из шестерых, из-под синего суконного, небрежно накинутого плаща которого виднелась широкая рапира.
— Зато не попадемся, — заметил первый. — Чем мы будем осторожнее и предусмотрительнее, тем лучше... Если мы войдем все сразу, это может возбудить подозрение. Нам лучше разделиться. Сначала выйдем мы трое (он указал на двух из ближе стоявших к нему товарищей), перейдем на тот тротуар и повернем налево. Через несколько минут выйдут остальные трое и повернут направо, на этой вот стороне. Сборным пунктом пусть будет улица Балькарсе, в том месте, где она пересекается с этой улицей.
— Хорошо, — ответили все.
— Идите, Кордова, и вы, — сказал первый, отворяя ворота.
Пропустив его вперед, незнакомец взял под руку молодого человека, вооруженного рапирой, и быстро последовал за Кордовой.
Минуты через три вышли из ворот остальные трое и повернули направо.
Пройдя несколько шагов молча, незнакомец, предложивший идти порознь до перекрестка, проговорил, обращаясь к молодому человеку с рапирой:
Ах, друг мой, в каком отвратительном положении мы находимся! Быть может, мы сейчас в последний раз ступаем по земле нашего города. Мы эмигрируем, чтобы вступить в ряды армии, предназначенной для кровопролитных сражений, и Бог весть, чем окончится эта война,
— Это верно. Но что же нам остается делать? — произнес молодой человек и немного спустя добавил:— Положим, есть человек, который думает совершенно иначе, чем все мы.
— Что же именно он думает?
— Он находит, что нам следовало бы остаться в Буэнос-Айресе.
— Несмотря на Розаса?
— Несмотря на Розаса.
— И не идти в армию?
— Да.
— Ну, этот человек или низкий трус или масгорковец!
— Вовсе нет. Он не трус и не масгорковец. Мужество его не подлежит ни малейшему сомнению, и вообще он один из самых благородных и честных людей нашего времени.
— Что же нам, по его мнению, следует делать?
— Оставаться в Буэнос-Айресе, как я уже говорил; потому что враг, которого мы хотим уничтожить, находится здесь, а не в армии. Он думает, что на улицах города может пасть в день восстания гораздо меньше, нежели в открытом поле, где дело редко оканчивается одним сражением. Но довольно об этом. Не нужно забывать, что в Буэнос-Айресе сам воздух слышит, свет видит, пыль на мостовой комментирует.
Проговорив это грустным голосом, молодой человек поднял к небу большие черные печальные глаза, еще более оттенявшие бледность его красивого лица.
В продолжение этой беседы Кордова, шедший впереди, незаметно замедлял шаги, и раз даже остановился, как бы для того, чтобы поплотнее завернуться в пончо. Дойдя до перекрестка, он снова остановился и тихо сказал:
— Вот и улица Балькарсе, где мы обещали ждать своих товарищей.
— Хорошо ли вы знаете место, где стоит китоловка? — спросил молодой человек.
— Как нельзя лучше, — самоуверенно ответил Кордова. — Я взялся провести вас туда и сумею сдержать свое слово, как сдержали вы свое, заплатив мне по уговору... Кстати, я взял эти деньги не для себя лично, потому что не меньше других люблю свое отечество, а для людей, которые должны переправить вас на тот берег... Вы скоро увидите, что это за люди,— прибавил он каким-то странным тоном.
Молодой человек пронзил взглядом косоглазого Кордову и хотел еще что-то сказать, но в это время подошли остальные, и один из них заметил:
— Теперь нам следует держаться друг друга, как можно ближе. Ступайте вперед, Кордова, и ведите нас.
Кордова молча повиновался. Пройдя Венесуэльскую улицу, он свернул в переулок Хуана-Лоренсо, по которому спустился до реки, мирно катившей волны между нелепых берегов. Все неслышно следовали за ним.
Ночь была тихая. На темно-голубом небе сверкали мириады звезд. С юга дул холодный ветер, предвещавший приближение зимы.
При слабом мерцании звезд можно было видеть, что серебристая поверхность Рио-Платы так же пустынна, как пампасы. Глухой шум ее волн казался сонным дыханием великана.
Взгляд теряется в громадности реки; едва различаешь вдали колеблющиеся огоньки судов, стоящих на рейде. Сам город обрисовывается в нескольких стах шагах от берега темной, бесформенной, гигантской массой, Царствующее вокруг безмолвие не нарушается ничем, кроме ропота волн, скользящих по песчаному дну и тихо ударяющих в низкие, песчаные берега...
