Македонский Лев полностью

Вернувшись к кровати, Аристотель взял Дераю за руку, призывая ее обратно домой.

Мотак был у кровати, когда случилось чудо. Краска вновь подступила к лицу Пармениона, тело наполнилось силой, и более того — его волосы погустели и потемнели, а морщины у его глаз, носа и подбородка начали отступать и исчезли совсем.

Он выглядел моложе, лет на двадцать. Мотак не мог поверить своим глазам. Вот его хозяин и друг умирает, и вот уже он выглядит сильнее и моложе, чем был за все последние два десятилетия.

Подняв запястье Пармениона, он пощупал пульс. Сердце билось сильно, ритмично.

В этот миг невообразимый возглас пронесся над заполненной солдатами площадью. И он становился все громче и громче.

Парменион заворочался и пробудился. — Боги и богини Олимпа, я не могу поверить! — воскликнул Мотак.

Парменион сел, обнял друга, почувствовав слезы Мотака у себя на лице. — Я вернулся. И я здоров. Почему там кричат приветствия?

— Царский сын родился, — сказал Мотак.

Парменион отбросил покрывавшее его тело одеяло и подошел к окну. Тысячи солдат окружили дворец, хором выкрикивая имя наследника престола.

«Александр! Александр! Александр!»

Золотоволосый ребенок сидел один, как обычно, и гадал, погибнет сегодня его отец или нет. На некотором расстоянии, за дворцовым садом, его нянька разговаривала с двумя стражами, которые охраняли его в дневное время. Солдаты, суровоглазые воины, не смотрели на него и нервно отстранялись, когда он появлялся рядом.

Александр привык к такой реакции. В свои четыре года он уже понимал это.

Он с грустью вспоминал события трехдневной давности, когда его отец, снарядившись на войну, подошёл к нему в этом самом саду, в сияющем на солнце нагруднике. Доспех был так прекрасен, что Александр протянул руку, чтобы потрогать сверкающие железные пластины, обрамленные золотом, с шестью золотыми львами на груди. Но когда он потянулся к ним рукой, Филипп резко отстранился.

— Не трогай меня, парень! — проворчал он.

— Я не пораню тебя, Отец, — прошептал принц, глядя снизу вверх на обрамленное черной бородой лицо с ослепшим правым глазом, похожим на огромный опал под уродливым шрамом на лбу.

— Я пришел попрощаться, — буркнул Филипп, — и сказать, чтобы ты был прилежным. Учи уроки как следует.

— Ты победишь? — спросил ребенок.

— Победа или смерть, парень, — ответил Царь, встав на колено, чтобы посмотреть сыну в лицо. Он, казалось, смягчился, хотя выражение его лица оставалось напряженным. — Есть на свете такие, кто не верит, что я одержу победу. Они помнят, что Ономарх взял верх во время последней нашей схватки. Но… — его голос понизился до шепота, — когда стрела вонзилась мне в глаз при осаде Метоны, они говорили, что я не жилец. Когда я свалился с лихорадкой во Фракии, эти люди клялись, что сердце мое остановилось. Но я македонянин, Александр, и я так просто не умру.

— Я не хочу, чтобы ты умирал. Я тебя люблю, — произнес ребенок.

Лишь на мгновение лицо Филиппа смягчилось, рука его поднялась, словно бы для того, чтобы погладить сына по голове. Но мгновение миновало, и Царь поднялся на ноги. — Будь молодцом, — сказал он. — Я буду… думать о тебе.

Звук детского смеха вернул Александра из воспоминаний в настоящее. Он слышал, как за садовыми стенами играли дворцовые ребятишки. Вздохнув, он пошел посмотреть, какую игру они затеяли в этот раз. Должно быть, то была Черепашья Охота или Прикосновение Гекаты. Иногда он наблюдал за ними из окна своей комнаты. Одного из ребят выбирали на роль Гекаты, богини смерти, и он должен был искать остальных, найти, где они спрятались, дотронуться и превратить в рабов. Игра продолжалась до тех пор, пока все ребята не будут найдены и превращены в рабов Смерти.

Александр вздрогнул, несмотря на яркое солнце. Никто не звал его играть в такую игру. Он посмотрел на свои маленькие руки.