Македонского разбили русы полностью

Арриан тем не менее подчеркивает аспект тщеславия, толкнувший Александра на эту часть похода: «Александр пошел этой дорогой, хорошо зная, как она трудна (это говорит только один Неарх), только потому, что услышал, будто из тех, кто до него проходил здесь с войском, никто не уцелел, кроме Семирамиды, когда она бежала от индов. И у нее, по рассказам местных жителей, уцелело только 20 человек из всего войска, а у Кира, сына Камбиза, только 7, не считая его самого» [8, 6, 24, 1–2]. Действительно, не что иное, как неуемное тщеславие Александра, послужило причиной гибели практически всей его армии.

Курций Руф в свойственной ему манере живо описывает паническое бегство и гибель трех четвертей завоевателей. Подивившись в приморье на одичавших неандертальцев и «израсходовав свои запасы, македонцы начали терпеть нужду, а потом и голод, и стали питаться корнями пальм, так как произрастают здесь только эти деревья. А когда и этой пищи стало не хватать, они закалывали вьючных животных, не жалели и лошадей, и когда не стало скота, чтобы возить поклажу, они предавали огню взятую у врага добычу, ради которой и дошли до крайних восточных стран. За голодом последовали болезни: непривычный вкус нездоровой пищи, трудности пути и подавленное состояние духа содействовали их распространению, и нельзя было без урона в людях ни оставаться на месте, ни продвигаться вперед – в лагере их угнетал голод, в пути еще больше болезни. Однако на дороге оставалось не так много трупов, как чуть живых, умирающих людей. Идти за всеми не могли даже легко больные, так как движение отряда все ускорялось: людям казалось, что чем скорее они будут продвигаться вперед, тем ближе будут к своему спасению. Поэтому отстающие просили о помощи знакомых и незнакомых. Но не было вьючного скота, чтобы их везти, а солдаты сами едва тащили свое оружие, и у них перед глазами стояли ужасы предстоящих бедствий. Поэтому они даже не оглядывались на частые оклики своих людей: сострадание заглушалось чувством страха. Брошенные же призывали в свидетели богов и общие для них святыни и просили царя о помощи, но напрасно: уши всех остались глухи. Тогда, ожесточаясь от отчаяния, они призывали на других судьбу, подобную своей, желали и им таких же жестоких товарищей и друзей [31, 9, 10, 9–16].

В описании этой части зимнего похода 325 года ряд подробностей удивительным образом совпадает с таковыми в зимнем походе 329 года. Упоминаются одни и те же народы – дранги, арахоты, гедросы, инды; один и тот же сатрап, оставленный у арахотов, Минос или Менон (правда, он умер и был заменен Сибиртием); описано одинаковое поведение гедросов: они отказались от битвы с Александром. Эти совпадения позволяют предполагать, что речь идет об описании одного и того же события. Античные историки, можно предполагать, разорвали его на две части, и ту часть, где описывались холода и снега, изъяли из описания похода «после устья Инда», а его не грех и повторить: «Войско, заведенное в сии пространные пустыни, где большее время года лежат чрезвычайные снега, вечная мгла покрывает небо и день столь уподобляется ночи, что едва можно различить ближайшие предметы, претерпевало все бедствия: голод, стужа, чрезмерная усталость и отчаяние овладело всеми. Множество погибло в непроходимых снегах, во время страшенных морозов множество ознобило ноги и лишилось зрения; другие удрученные усталостью упадали на лед и, оставшись без движения, от мороза цепенели и после уже не могли подняться. Товарищи помогали им, не было другого средства к избавлению, как понуждать себя идти, тогда посредством движения кровь получала свою натуральную теплоту, а члены некоторую силу.