Мой брат, его жена, сестры жены, мать и я упрашивали махновцев зайти в дом и отдохнуть в домашней обстановке от непрерывных бдений и скачек по лесным тропам и широкой степи Украины. Они поблагодарили за приглашение, но тказались войти в дом. Мы все стяли на лесенке и видели, как они умчались на своей тачанке в сторону Днепровского моста. В таие минуты меньше всего думаешь о политике, партии, движениях, мне было откровенно жаль расставаться с этими людьми, которых я, может быть, никогда не увижу. А они принесли мне свободу, а может быть, вернули мне и жизнь. Я мучительно думал, почему в жизни все спуталось, настолько спуталось, что мы часто не видим людей с их индивидуальностью из-за каких-то отвлеченных идеологических понятий и догматизма.
Я испытывал странное чувство. Казалось бы я снова на свободе, нахожусь среди близких, которые за мной ухаживают, обмывают, кормят и укладывают в чистую постель. Что же меня тревожит? На улице раздавался топот лошадей, слышны были пулеметные очереди, гул пушек и одиночные винтовочные выстрелы. Армия генерала Слащева обстреливала с Амура город, захваченный махновцами. Снаряды попадали в магазины, в частные дома и вызывали пожары. Красное зарево полыхало по всему небу. Почти по-соседству с нашим домом застрочил пулемет, слышен был визг винтовочных пуль. Но раздавались и голоса пьяных, они во все грло распевали песни, меньше всего думая о смерти.
В эту тревожную ночь я спал не больше двух часов. Утром я заявил своим, что пойду в город искать друзей, тем более, что стрельба затихла. Меня уговаривали, чтобы я никуда не выходил, что в городе неспокойно. Но я настоял на своем. По тихим переулкам я пробирался к центру города, видел, как догорали магазины, а возле них были навалены огрмные кучи спасенных от пожара вещей: пальто, мужские и женские платья, каракулевые и котиковые шапки, кипы разных тканей, ботинки и калоши. Вокруг этих вещей толпами стояли люди, по-очереди получали от махновцев "подарки". Вот на одну деревенскую бабу напялили меховую шубу, а голову покрыли огромным шерстяным платком. Баба вся просияла и сказала: "Спасибо, хлопцы, за подарок", она села на свою телегу и быстро умчалась, как бы боясь, что от нее потребуют деньги за такие дорогие вещи. Такую же картину я увидел возле гостиницы "Франция", где беднякам раздавали шубы, каракулевые шапки, сапоги, ткани и продукты. В толпе добытчиков я не встретил рабочих. В этой дележке участвовали преимущественно крестьянки и городское мещанство, голытьба, особенно с Жандармской балки. Эта пестрая толпа радовалась, что впервые в жизни напяливали на себя драгоценные вещи, о которых они и мечтать не могли. Конечно, никто из них не думал о том, морально или аморально участвовать в этом шабаше. Мне было стыдно смотреть на эту картину, я думал, неужели, это тот народ, за который проливается столько крови, за свободу которого боролись несклько поколений революционеров. Когда я глядел на эту жадную толпу, в голову приходили грустные мысли, и я смутно начинал ощущать, что мои высокие идеалы как бы постепенно превращаются в воздушные замки.
На столбах и театральных тумбах был вывешен приказ махновской армии. В этом приказе запрещались всякие грабежи, нарушения гражданских рав и свобод. В этих же приказах отмечалось, что погромы и антисемитские выступления также будут караться строжайшим образом.
Потом я неоднократно в газете махновцев "Путь к свободе" читал статьи, в которых говорилось о необходимости борьбы с национализмом и великодержавным шовинизмом, отмечалось, что анархисты и их сторонники махновцы по своим убеждениям являются интернационалистами. Мне до сих пор не понятны версии о том, что махновцы, якобы, поощряли еврейские погромы. Эти версии тем более нелепы, что в махновском штабе было немало анапхистов -евреев, а председателем Реввоенсовета махновской армии был еврей Волин.
Мне довелось побывать на митинге в Екатеринославском оперном театре. На этом митинге выступили батька Махно и Волин. Дружба между Махно и Волиным, одним из теоретиков анархизма, началась на царской каторге. В ложах и партере сидели командиры многочисленных отрядов махновской армии. В одной ложе сидел красивый, длинноволосый человек, он все время улыбался и поглаживал свои усы. Мой сосед сказал, что это легендарный Щусь, командир конного отряда, совершавшего стремительные рейды по тылам Белой армии. В другой ложе, к моему удивлению, я увидел Полонского, командира знаменитой "железной повстанческой дивизии" и Бродского, комиссара той же дивизии. Эту дивизию, входившую в 12-ю армию, присоединили к махновской армии для совместных действий против Деникина.
