колодца-то нет. А что, если нам клуб свой устроить?
– Клуб?
– Ещё скажи: театр.
– Может, цирк сварганить, бабы?
Нашлись женщины, не забывшие клуба в старом ярмарочном амбаре на Погосте.
– Тебе, Макора Тихоновна, попредставляться захотелось? Смотри, чтобы топором не
зарубили, как тот раз Митя Бережной...
Девчата табуном около Макоры.
– Верно, верно, надо клуб. Сезон длинен, хоть попляшем, потопаем вечерами, и то
занятие. Зачинайте, Макора Тихоновна, мы всё поможем.
Нашлась поддержка и среди пожилых женщин.
– А что, девоньки, клуб-то бы и не мешал...
– Хоть на люди порой выйдешь...
Макора дала наговориться всем. Потом сообщила:
– У нас и музыканты есть. Вы и не знаете, что наша Пчелка в консерватории училась...
И пришла очередь ещё одному бараку, доживавшему свой век, преобразиться. Скопом
его чинили, скопом белили, скопом мыли и чистили. А когда первый раз собрались в клубе да
запели протяжные и голосистые старинные северные песни, многим пришлось прикладывать
конец полушалка к глазам.
6
Васька Белый, едучи с Погоста, всю дорогу разъяснял встречным, что он такое везёт.
– Не гроб ли у тебя, Василий? – спрашивали встречные, будто сговорясь.
– Эко дурень! Гроб... То ящик с музыкой. Пьяниной называется. Соображать надо.
Человек трезвый не запоет. Верно? А пьяный – он тебе на все лады. Бывало Харламка
говаривал (где-то он нынче, бедолага, в тюрьме нешто распевает), любая молитва поётся на
восемь разных голосов. Вот и этот ящик – сто голосов у него и сто подголосков, потому и
пьяникой называется. Чуешь дело? Пчелка наша как заведет ящик, тут, брат, выносись,
всякого радия громче и веселее. Она, не смотри что такая тощенькая, играть на музыке
горазда. В Ленинграде она, говорят, училась. На консервных банках, что ли, выколачивала
музыку. Так сказывали, мне что, я со слов передаю...
– На консервных банках музыка? Скажешь тоже.
– А что? Тут и фокус весь. Попробуй-ка ты сыграй. А она, оказывается, играет. Да ещё
как!
– Ты, Вася, слышал звон, да не знаешь, что означает он. Она училась в консерватории,
училище такое музыкальное...
– Я то и говорю, училище, на консервах, что ли...
Васька вез пианино бережно, на раскатах поддерживал сани за передок, под гору сводил
лошадь под уздцы. Он знал, каких трудов стоило Макоре заполучить этот диковинный ящик.
Его в свое время конфисковали у купчихи Волчанкиной, свезли на склад коопсоюза, и там он
стоял, забытый всеми и никому не нужный. А когда Макора добралась до него, оказалось, что
черный этот ящик числится на балансе и коопсоюзовское начальство ни за что не хочет его
отдавать. Была Макора в районе, писала в область – без пользы. Хлопотал рабочком,
хлопотали комсомольцы – не помогло. Тогда Макора послала Ваську Белого:
– Поезжай на коопсоюзовский склад. Знаешь его? Забери там пианино, скажи,
председатель велел. Понял? Так и сделай.
Ваську Белого учить не надо. Он приехал ко складу, потребовал пианино. Кладовщик
удивился, кому это барахло понадобилось.
– Вон стоит в углу под рогожками, только место занимает. Надо, так добывай.
Ваську Белого на мякине не проведёшь. Он делает суровое лицо и говорит сердито:
– Ты шутки не шути, кладовщик. Сам председатель приказал, чтобы из склада вынесли и
на сани поставили. Я, конечно, тоже помогу.
Кладовщик видит, делать нечего, приходится подчиняться. Человек строгий, не было бы
худо. Кликнул грузчиков. С трудом вытащили пианино из груды мусора, взгромоздили на
сани.
– Спасибо, хороший человек. Доложу директору, премию получишь, – обрадовал Васька
кладовщика и уехал.
Об исчезнувшем пианино вспомнили в конце года, во время инвентаризации склада.
Кладовщик только хлопал глазами.
– Приказ председателя был, я и отдал...
Шуму и канители этот случай навел немало. Но шум улегся, кооператоры
удовлетворились перечислением стоимости, а пианино осталось в Сузёмском клубе. И когда
Васька Белый слышал приятные звуки музыки, он расплывался в улыбке.
– Чуете? На моём ящике играют, на консервном, ишь, как усладительно...
ВЕТЕРОК В ГЛАЗА
1
Война шла к концу. Повеселели лица людей. Невзгоды и тяготы военной поры
переносились легче. Синяков сменил свою фронтовую шинелишку на добротную овчинную
бекешу, и лесорубы шутили, что нынче он хоть стал похож на начальника, а то ходил
замурзанный, помятый, самый последний рядовой, и подчиняться-то такому не хотелось.
Лесу стране стало требоваться теперь всё больше и больше, задания из квартала в квартал
прибавляли, и спокойного дня у Синякова не было. Приходилось требовать и требовать
увеличения количества людей. Ведь в делянках преобладал ручной труд, вывозили лес
преимущественно на лошадях да на истрепанных, чудом не рассыпающихся в ухабах
