Млада не успела ответить – последняя из сестер подошла к окнам, задернула плотные темно-синие занавески. Молельный зал мгновенно погрузился в темноту. В руках настоятельницы загорелась длинная, сантиметров десяти, спичка, какими обычно разжигали мангалы. Ольга взяла с подоконника подсвечник с семью свечами, поднесла матушке и дождалась, пока та неторопливо, одну за другой, зажжет их все. Оранжевые отблески отбрасывали густые тени на лица послушниц, плясали в глазах, в воздухе витал тяжелый и едкий запах гари.
Карине уже в этот момент стало не по себе: темнота, духота, запахи чужих тел, натруженных и потных за день и тяжелая паутина тоски – они окружили плотным кольцом, тяжело опустились на плечи, обхватив грудную клетку кольцом и сковав движения. Хотелось выбраться наружу. Карина озиралась – все сестры смиренно стояли на своих местах. Девушка, давясь собственной паникой, подступившей к горлу, сделала глубокий вдох, задержала дыхание на пару секунды и медленно, по крупице, выдохнула. В голове прояснилось, липкая волна отступила.
Карина последовала примеру Млады – опустила голову и уставилась в пол, исподтишка поглядывая за манипуляциями со свечами – их поставили у ног Ефросиньи так близко к ней, что казалось, одно неверное движение, дуновение ветерка – и пламя всколыхнётся и подпалит длинные юбки настоятельницы. Карина в ужасе замерла, стараясь не дышать.
Ефросинья проговорила:
– Один день благодати дарит обещанное восхождение к небесам. Ждете ли вы его, сестры?
Нестройный хор в ответ:
– Ждем.
– Чувствуете ли чистоту в душе?
– Чувствуем.
– Смиренны ли мысли ваши?
– Смиренны.
– Так испытаем их. – Она сложила руки на животе, опустила голову. – В чреве матери нашей так же тепло и темно как сейчас вокруг нас. Так же светит нам лишь вера наша, становясь путеводной нитью сердцам нашим.
Все замолчали. В тишине – пощелкивание горящего воска, скрип половиц, шуршание птиц по кровле. С каждой минутой становилось жарче, Карина уже пожалена, что входя в молельню не сняла кофту и платок, а сделать это сейчас, когда послушницы плотно обступили ее, было неудобно – девушка боялась вздохнуть, чтобы не побеспокоить пламя свечей у ног настоятельницы.
Пристальный прозрачно-ледяной взгляд Ефросиньи жег – настоятельница, казалось, придумала это испытание специально для нее и сейчас с жадностью следила за произведенным эффектом. Девушка еще ниже опустила голову, вжала голову в плечи, напомнив себе – что это ей самой надо, что пришла она сюда сама, просила о помощи, доверилась. И сейчас пыталась зацепиться хоть за какую-то мысль – стоять без движения становилось все более невыносимо. Духота подкатывала волнами, от чего мутнело в голове и плыло перед глазами. Осторожно подняв руку, Карина дернула за уголок головного платка, потянула его вниз, ослабив узел. Медленно вздохнула.
Ноги ныли.
Сперва закололо от напряжения щиколотки, колкая волна онемения стекла к пяткам, в свод стопы. И тут же стремительно поднялась по икроножной мышце, словно вбив в нее металлический кол. Боль отдалась до середины бедра. Девушка чуть приподнялась на носочки, незаметно переместила центр тяжести на внешнюю сторону стопы. Немного вздохнув от облегчения, почувствовала, как устала поясница и плечи. Чуть качнулась взад-вперед, чтобы размять и их. Млада дернула ее за рукав.
– Хватить ёрзать…
В самом деле – все остальные сестры стояли соляными столбами. Даже «гостьи».
Карина так не могла. Запретив себе думать о прошлом, о Рафаэле, постаралась отвлечься, мысленно перенеслась в завтрашний день, прикинула, какое ей послушание досталось, когда лучше встать, отметила, что хорошо бы в трапезной водички взять – ночью она всегда хочет пить, просыпается, но не идти же по темени такой в трапезную. Да и закрыта она будет наверняка.
Не зацепившись здесь ни за одну стоящую мысль, память перенесла ее в Смоленск, к Рафаэлю.
Что он, интересно, сейчас делает. Наверняка работает на компьютере, обрабатывает отснятый материал. Она раньше любила за ним наблюдать за работой, подходить со спины и обнимать, любила стоять, уткнувшись в его курчавую макушку, жесткие волосы и легонько разминать ему плечи. Раф задумчиво гладил ее руки и целовал пальцы. И этот момент – прикосновения его губ – будто разрывал сердце от нежности.
Она его любила – сейчас, в темной духоте молельни поняла это еще отчетливее. С ума сходила от тепла его рук, ласковой силы, с какой он обнимал ее. От блаженного чувства защищенности.
Все рухнуло тогда, в ту жуткую ночь, когда из-под земли подняли полуистлевший сверток, когда в душе поселилась червоточина.
Мысли уносили все дальше в заснеженный январь, освещенный тысячами огней иллюминации, ощущением праздника и пропитанный ожиданиями новой жизни. Жизни, которая для кого-то так и не наступила.
Вереницей тянулись дни, сплетенные перепачканной землей голубой лентой. В просветах витража с наивным полевым цветком мелькало заходящее солнце, нагоняя тоску и упираясь в февраль.
