Максимализмы полностью

Я остро чувствовал и почти видел, что мостик в моём мозгу между берегом музыкальной мечты и берегом звуковой реальности безнадёжно отсутствует. Но я уверен, что когда-нибудь этот мостик научатся возводить с большой лёгкостью, и у всех будет идеальный слух.

Если бы, как в сказке, бог, джин или золотая рыбка предложили мне выполнить одно-единственное моё желание, я бы, не задумываясь, попросил идеальный слух – ас ним, уверен, я бы смог заполучить и всё остальное.

В самом раннем детстве я услышал слово «чу-ча». Его произносили как мама, так и папа. Ни для моих родителей, ни для меня это слово тогда вовсе не воспринималось аналогом русского «ту-ту», имитирующим звук паровоза, чем «чу-чу» является на английском. Слово это связывалось по звуку с «каучуковым танцем» – именно так запомнился папе танец, исполнявшийся Nicholas Brothers (братьями Николас), поражавшими мир своей виртуозной гибкостью и акробатичностью. В России их назвали бы «гуттаперчевыми мальчиками». (В неблагодарно подражательных СССР братья Русаковы с изяществом истинных гусаков пытались копировать братьев Николас колченогой чечёткой.)

Эти запомнившиеся родителям музыка и танцы братьев Николас исполнялись в грандиозной композиции Chattanooga Choo Choo из их любимого американского фильма Sun Valley Serenade.

Серенада Солнечной Долины, вышедшая в 1941 году, неизгладимо запечатлелась на, минимум, двух поколениях – военном и послевоенном. Впервые фильм показали в СССР в разгар войны, то ли в 1942, то ли в 1943. Моя мама смотрела Серенаду в эвакуации, в Самарканде, а папа – в Ленинграде, вернувшись с фронта. Они рассказывали, как война делала этот фильм особенно ошеломляющим – сказочная музыка, сказочные танцы, сказочная мирная жизнь.

У родителей были так называемые друзья, у которых имелась копия киноленты Серенады, они прокручивали её дома на кинопроекторе по праздникам в первые годы после войны. Это богатство досталось им в наследство от их отца, владевшего кинотеатром в период НЭПа, который благодаря своим старым связям заимел копию драгоценного фильма. В один прекрасный день оказалось, что владельцы сокровища одолжили кому-то этот фильм, и он пропал. Такова была официальная версия, но это были не из тех людей, которые могли бы что-либо одолжить, тем более такую бесценную вещь. Они были известные жмоты, – я это запомнил, когда ещё маленьким мальчиком бывал с родителями у них в гостях. Я видел за стеклом серванта вазу с фруктами и коробки с шоколадными конфетами, которыми они нас никогда не угощали. Они выставляли только блюдечко с несколькими печеньицами.

Вскоре после войны фильм сошёл с экранов, и по телевизору его никогда не показывали. А в 1960 году появились афиши, объявляющие о выходе на экраны Серенады Солнечной Долины. Я часто слышал от родителей восторженные воспоминания о различных эпизодах из Серенады, насвистывание и напевание мелодий. Мне было 13 лет, и я зажёгся родительским огнём – мы ждали дня выхода Серенады на экраны, чтобы сразу ринуться его смотреть.

После появления афиш про грядущую Серенаду Солнечной Долины в народе пошёл говор – военное поколение, видевшее фильм, вспоминало свою молодость и распространяло восхищение среди молодёжи. Кроме того, любой американский фильм был тогда невидалью и редкостью, а тут ещё ожидался джаз – слово, проникающее в глубину души передовой советской молодёжи.

Толпы жаждущих увидеть Серенаду Солнечной Долины выстроились у кинотеатра Великан, который был самым большим в Ленинграде.

Мы с мамой и с папой встали в одну из огромных очередей в кассы и по мере продвижения со страхом смотрели, как кассирши вынимали таблички с тем или иным сеансом, висевшие над кассами, что означало, что все билеты на данный сеанс распроданы. Но мы решили пойти на любой сеанс и сидеть на любых местах.

Какое великое чувство напряжённого предвкушения охватывало человека, когда твоя очередь перемещалась из улицы в обширное помещение касс – конечная цель обретения драгоценного билета становилась зримой и ощутимой. Следующим рубежом в продвижении к вожделенным билетам было приближение в непосредственную близость к окошкам кассы, каждая из которых была огорожена стальными барьерами, что, подобно коммунистической партии, «направляли, строили в ряды» беспорядочно витые очереди. В огромном кассовом зале было штук десять касс. Сердце билось чаще с каждым шагом приближения к окошку, из которого женская рука выдавала билетное счастье, но это счастье могло в любой момент кончиться и тебе не достаться. Кассирша выкрикнула, что на такой-то сеанс остались билеты только в первый ряд. Некоторых снобов впереди нас это отвратило, и они вышли из очереди нам на радость, получившим дополнительный шанс.