— Ну что ж, — говорю, — очень рад, что наши мнения совпадают. Давайте теперь сопоставим все, что знаем.
А знали мы к этому моменту не так уж мало. В частности, о самом преступнике. Он сам о себе рассказал, что надо, и довольно громким голосом.
Человек, которого мы искали, во-первых, был знаком с порядком оформления документов в тресте, во-вторых, имел представление, кем подписываются эти документы и даже чем — чернилами или карандашом, в-третьих, знал нумерацию и места расположения гостиниц и, наконец, знал нумерацию нарядов.
Доложил я Марии Федоровне свои соображения и спрашиваю:
— Ну-с, где же мы его будем искать?
Наморщила лоб, покашляла и говорит:
— В тресте.
— Да, можно, разумеется, поискать и в тресте. Но не лучше ли — в гостиницах? Печать-то все-таки гостиничная... А теперь одевайтесь.
— Зачем?
— Поедем, — говорю. — В трест. Если, конечно, хотите.
Лишние слова! Я и докончить не успел, а Мария Федоровна уже снимает с вешалки пыльник, накидывает косынку и, будто между прочим, достает из шкафа следственный чемодан.
— Едем!
И вид — самый что ни на есть решительный. Даже грозный. Сразу можно понять — собрался человек на опасную операцию. Все честь по чести. Брови нахмурены, плечи прямые, в следственном чемодане целая походная лаборатория: рулетка, гипс, фотоаппарат и другие столь же нужные в данном случае предметы.
Хотел было я сказать ей, чтобы оставила чемодан (ехали-то мы в бухгалтерию, а не на место убийства), но промолчал. Не стал разочаровывать.
По дороге Мария Федоровна не утерпела, спрашивает:
— Кого будем искать? Антипову?
— Не кого, а что, — говорю. — Антипову пока отложим. По нашим приметам в Москве ее сейчас не найдешь. Отыщем с течением времени. А сейчас установим...
— Следы? Точные приметы?
— В некотором роде — да. Приметы документов. Должны мы с вами, Мария Федоровна, обнаружить такие наряды и такие доверенности, где есть характерная грамматическая ошибка.
Излагаю ей все это и вижу, как портится у нее настроение. Я для нее вроде того почтальона, что является в день рождения с телеграммой о болезни любимой бабушки.
И все бы ничего, да вот чемодан! Как посмотрит она на него, так выражение лица у нее становится кислое прекислое... Надо было все-таки сказать, чтобы не брала...
Приехали. Представились управляющему трестом. Объяснил я ему, что от него требуется, выслушал положенные в таких случаях уверения, что происшествие с подделанной накладной — досадное исключение из правил, нехарактерное для работы треста в целом и его, управляющего, в частности, и был вместе с Марией Федоровной препровожден в бухгалтерию, где управляющий, как мы и договорились, представил нас в качестве ревизоров Министерства финансов.
Народ в бухгалтерии — не любопытствующий. Из министерства так из министерства — мало ли ходит контролеров? Усадили нас в маленькой комнатке, где стояли рахитичный столик и два стула, принесли все, что нужно, и оставили в покое.
А принесли — немало. Даже много. Слишком много. Папок этак, чтоб не соврать, около сотни. При взгляде на них почувствовал я себя как-то не очень хорошо. Но бодрюсь.
— Разберемся, — говорю.
Мария Федоровна побледнела немного, но тоже держится.
— О чем речь. Раз надо — разберемся...
Уселись. За окном напропалую роскошествует золотая осень, а мы с Марией Федоровной листаем бумаженции и чихаем от канцелярской пыли. Не образно говоря, а вполне натурально чихаем. А параллельно с чиханием претворяем в жизнь мою утреннюю идею — найти доверенности и наряды с характерной ошибкой в прилагательном к слову «одеяла». Наряды, где было бы написано «пикейние», а не «пикейные».
О том, что за веселенькая работа нам предстояла, можно судить по такому факту: трест объединяет десятка полтора гостиниц и из каждой чуть ли не ежедневно поступают наряды на что угодно: на лампы, ковры, обойные гвозди, сапожные щетки, гардины тюлевые, гардины бархатные, гардины с набивкой и без оной, на болванки для ключей — одним словом, на целый универсальный магазин и еще мелко-оптовую базу впридачу. Отыскать в этой коллекции наименований нужные нам «пикейние» одеяла было так же просто, как, например, стать поэтом за двадцать уроков по системе Шенгели. Говорят, что кое-кто становится. И даже печатается. Не знаю. Все может быть.
Пролистал я первую папку. Отложил в сторону, закрыл глаза, а перед ними прыгают оранжевого цвета строчки, написанные самыми разнообразными почерками.
Передохнул, взялся за вторую папку и искоса посматриваю на Марию Федоровну: как там она? А она, против моих ожиданий, вроде бы и не устала даже. Грызет себе ноготок и внимательнейшим образом разглядывает листики. Разглядит, сверится с доверенностью-фальшивкой и принимается за следующий.
— Ну как? — спрашиваю.
— Нормально, — говорит. — Как вы думаете, Сергей Саныч, а не мог ли он или она изменить почерк?
— Мог.
— Значит, ищем только ошибку?
— Ошибку, — говорю, — и очень похожую печать.
— Ага, понимаю.
И преспокойно склоняется над своей папкой.