— Крестным отцом, у него был бы сын, почти свой, — тихо, но знающе сказал Пашка.
Неудавшийся отец со всей ватагой ребятишек стал каждый день бегать вокруг церквушки, крича во всю мочь:
— Долой, долой монахов, долой, долой попов, мы на небо залезем, разгоним всех богов!
Поп не выдерживал, выскакивал из церкви, задирал подрясник и ну догонять! Запыхавшись, кричал хрипло:
— Антихристово семя! Милиции на вас нет! Ну, попадитесь…
Расплата явилась в виде дядьки в черном костюме, не пустившем их в церковь смотреть свадьбу.
— Кыш, кыш, бесенята, — и отталкивал их трясущимися, но сильными руками.
Пришлось ждать у церкви. Вот и невеста в белом, жених в черном…
— Длинноносая страшила, — определил Пашка. Он уже тогда был знатоком женской красоты, как истинный сын портнихи оценил: — Платье крепдешиновое.
Рядом старушка прошамкала:
— Сподобились прельстительным зрелищем…
Дома Аля спросила:
— Что это — сподобились?
— Удостоились, наградились, — ответила мама.
Аля не посчитала увиденных жениха с невестой наградой.
Давно снесена церквушка, на ее месте стоит школа. Юные жители Малой Бронной легко расстались с церквушкой, весело бегая зимой без пальто в столь близкую школу. А вот взрослые не все. Барин, выходя из дому, приподнимал шляпу левой рукой, а правой скользил по груди. И однажды услыхал за спиной насмешливый, трубный голос Нюрки:
— Гляньте-ка, крестное знамение наш Барин творит!
— Страшно божье наказание, сильно нагрешил? — взвизгнула смехом Маша.
— Ну что вы, женщины, он просто суеверен, как все артисты, — заступилась мама.
Барин кивнул ей признательно. Где он теперь? О семье Барина во дворе не говорили, будто ее и не было тут.
Наконец Аля нашла папину могилку, но мамы не было. Ушла? Оглядевшись, Аля увидела маму у могилы со стальной звездой. Анастасия Павловна оканчивала ее уборку, кучка сорняков лежала на дорожке.
— Пошли, пошли, все уже сделала, душу свою успокоила, — поднялась мама с колен, отряхивая зазелененные руки.
Трамвай только хвост показал, пошли потихоньку до следующей остановки, скоро не дождешься, теперь вся жизнь замедлилась, кроме военной.
— Ма, а как ты за папу вышла замуж?
— По расчету.
Расчет и мама… просто не вяжется. А мама улыбнулась:
— Все рассчитала: жених старше меня, не пьет, добрый, из себя видный, женат не был. И очень полюбился он мне, образованный, а выбрал простушку. О себе ничего не скрыла: бездетная вдова, болею сердцем. Одно душе спасение — книги. Заслужу, говорит, ваше доверие. Зажили ладно, а тут ты родилась, как награда.
Папа очень хотел видеть тебя юристом.
Их нагнал пустой трамвай, мама помахала, и он притормозил.
— Спасибо, — улыбнулась мама вожатому.
Они ехали по Москве, Аля смотрела, не видя, думала о Пашке, об убиенном Павле. И гнала от себя страшную мысль: кто еще?
— Вчера керосин был, девушка, — сказала старая продавщица, которую Аля знала с тех пор, как стала бегать в эту лавку.
— А завтра будет?
— Должны подвезти, если не разбомбят нефтебазу.
— И когда война кончится…
— Никогда. Так и будет, в одном месте затихнет, в другом возьмется. А все мужики! Неймется им, все им мало, захапистые.
— Так наши же не хотели воевать, мир заключили с немцами, — возразила Аля.
— Так то наши. Бабы должны править в странах, они знают, каково родить, разве ж своих детей убивать позволят? Так?
Аля пожала плечами.
— Может быть…
— Точно, точно. Ну, приходи завтра.
Выйдя, Аля встала, посмотрела в даль Малой Никитской, потом на высокий забор, вздохнула, вспомнив, как она с ребятами подстерегала Горького. Он тогда жил за этим забором, и тишина там была такая же, как теперь. В один такой день «дежурства» их здесь, под забором, отыскал дед Коля. Узнав, что им тут надо, скомандовал:
— Марш домой! Не писателя Горького надо смотреть, а его пьесы да книги читать.
С того дня они сдвинулись с «Челкаша», читали Горького с интересом. И повезло, попали во МХАТ, посмотрели «На дне». Ходили удивленные, словно сделали открытие. Вот так люди жили? И такие? Горька сейчас же стал артистом, несколько дней кряду говорил, как Барон, жестикулировал. А Алексея Максимовича они так и не увидели, в тот же год он умер. Было это летом, всей ватагой они сидели на Тверском, вокруг зелень, солнце, а им бы лучше ненастье, Максим Горький оказался их первой общей утратой.
— Сколько бы он еще написал?.. — сказала Натка.
— Нисколько, он же старый, — возразил Пашка.
И заспорили, до скольких лет пишут люди книги. Никто не знал.
Так ни до чего и не доспорились…
Аля заторопилась домой без керосина. Мама уже пришла обедать, примус гудел на кухне, а она сидела в комнате, понурая, опустив руки с газетой на колени.
— Что?
— Киев… — уронив газету, мама сжала гладко причесанную голову: — До каких пор?.. Нельзя, так нельзя! Неужели непонятно…
Конечно, плохо, кто ж спорит, но чем она, Аля, может утешить маму?
