Ну ладно, сам Осип пришел, а Витеньку-то зачем? Его тут собьют с костылей… Не сбили. Люди, при всем напоре, все же огибали, оберегали человека в шинели и на костылях.
— Ребята! Да зачем же вы… ну, спасибо! Спасибо…
— Пиши нам! — крикнул Осип и, как хорошее, добавил: — Реглана судили. В штрафной батальон, на фронт!
— Всем привет передайте!
— И тебе ото всех! И от криминалиста, и от профессора медицины! Государство и право кланяется! Ждем!
Поезд тронулся, проводник оттер Алю от двери в тамбур.
Она долго стояла здесь одна, чувствуя под ногами дрожание поезда. Ну вот, товарищ лейтенант, мы и уравнялись. Я тоже там, где ты, мой суровый провидец. И неизвестно, кто останется жив: Игорь или Алевтина…
После черного тамбура две свечи за синими стеклами фонарей над дверями в концах плацкартного вагона дали возможность что-то разглядеть.
Духота, вонь махорки и смазных сапог, сырых шинелей… А людей — не пройдешь! Где искать тех, шароевских? Спросить бы их фамилии. Не догадалась. И вдруг хрипловатый женский голос:
— Девчата, ко мне! Все девчата в вагоне, ко мне!
Пройдя на голос, Аля оказалась в среднем купе, уже занавешенном палаткой.
— Сколько вас? — проворная рука схватила Алю за плечо, она ойкнула. — Ага, пять, я шестая. Назовитесь по родам войск.
— Финансист, лейтенант.
— Машинистка. — И громовый хохот за палаткой:
— Новый род войск, теперь смерть Гитлеру.
— Давайте, девчата, дальше кто, — будто не слыша мужского хохота, требовала женщина.
— Секретарь.
— Машинистка. Мила.
— Прокуратура, — негромко сказала Аля.
— И я тоже, старший секретарь, звание — капитан, — сказала женщина, а за палаткой тишина, потом кто-то огокнул:
— Ого, сразу арестуют. — И опять хохот.
— Я назначена за старшую, капитан Басова. Слушаться беспрекословно. Садитесь ближе, ужинать.
Аля получила ломоть хлеба с куском тушенки. Потом ей в кружку налили горячей воды.
— Кто помоложе — к потолку, — скомандовала капитан.
Забравшись на багажную полку, Аля подложила под голову свой мягкий баульчик и легла.
Голос капитана негодовал внизу:
— Если ваши архаровцы сунутся в купе, я рапорт подам!
— С чего это вы взяли? — ответил спокойный голос. — Мои бойцы нормальные люди.
— Видать, сама на этом погорела, — хмыкнул кто-то.
— Отставить! — все еще спокойно приказал человек.
Голос его показался Але знакомым, но чей он или хотя бы где она слышала это спокойное, сильное «отставить»?
Пока старшая предъявляла ультиматум, за палатку втиснулись трое.
— Девочки, пошли к нам в гости! У нас гитара.
— Ваша команда с цепи сорвалась?
Девчонки испуганно молчали. Лейтенант-финансист сказала примирительно:
— Уходите, братишки, а то девчатам всыплется за вас.
— Эх, жаль… Утром поприветствуем, — пообещали солдаты и убрались из-под самого носа старшей.
Постепенно вагон утих. В темноте стали слышны чьи-то всхлипывания и гудящий голос капитана:
— Чего реветь? Скажи, ссадим на первой же станции, авось вольнонаемная.
— Маму жалко… одна осталась.
— Маму, папу…
— А ты бы поласковее, бабонька-капитан, — сунулся кто-то из солдат за занавеску.
— Это еще что? Марш отсюда!
— Ух, лютая! — сказал все тот же явно немолодой мужчина. — А ты, девчушка, поплачь не без тоски, слезами страх выйдет, а мама теперь в тылу. Москвы Гитлеру не видать…
Старшая вышла в соседнее купе:
— Покурим, служба? Вы кто такие?
— Известно, пополнение, — ответил басок. — Кто из госпиталей, есть и новобранцы, подмога мы. А покурить — дело хорошее, хотя и не женское.
— Теперь нет мужского и женского, — возражала старшая. — Все перемешались. Девчонки — снайперы, зенитчицы, летчицы, уравняла войнища проклятая. И убивает — что баб, что мужиков — одинаково… баб еще и намучают перед концом, зверье фашистское.
— Да, — вмешался в разговор еще один курильщик. — Мы одну деревеньку сдали, потом отбили… Так детей и то поперевешали. Висят… ножки босые, будто на цыпочках стоят. А уж девчонок этих растерзанных повидал… всю жизнь сниться будут.
Под Алей опять всхлипнула Мила, кто-то из связисток, слыша солдатские рассказы, охал: «Ой, мамочка…» — шептались.
У Али захватило дыхание, кольнула незваная, впервые явившаяся мысль: а если ее вот так схватят? Неужели допустить издевательства, а потом стоять овцой, ожидая расстрела или петли? Хотя бы камень схватила, бросила в фашиста, побежала бы, пусть стреляют, но не в покорно стоящую в ожидании смерти. А за так умирать — нет и нет!
В дальнем конце вагона тихонько запели:
Песня шла волной, приближаясь к Але, перекатываясь дальше, слаженными мужскими голосами:
И Аля запела, но ее голос не выделился, он поглотился хором. Такого чувства слитности песней, судьбой со многими людьми она никогда раньше не испытывала, и теперь это было так хорошо, как сама песня. Последние слова стихли, и сразу, без паузы, кто-то звонко вывел:
