Когда доктор Гомо сказал как–то раз смазливой четырнадцатилетней крестьяночке: "Пошли на сеновал", — сказал просто так, оттого что вдруг представилось ему в эту минуту столь же естественным улечься в сено, как животному — уткнуться носом в кормушку, — детское личико под острым клинышком унаследованного от древних прабабок платка нимало не испугалось, а только весело прыснуло носом и глазами, маленькие башмаки–лодочки, развернувшись на пятках, запрокинулись, и девчонка, казалось, вместе с граблями вот–вот плюхнется оттопыренным задом на жнивье; но все это лишь должно было, как в комической опере, выразить трогательно–неуклюжее изумление по поводу мужской похотливости. В другой раз он спросил рослую крестьянку, похожую на германскую вдовицу из трагедии:
— Ты еще девушка, да? — и взял ее за подбородок, опять просто так, оттого что вроде бы полагалось отпускать шуточки с этаким мужским душком.
А она, даже не попытавшись высвободить подбородок из его руки, серьезно ответила:
— Конечно.
Гомо оторопел.
— Ты еще девушка? — всерьез удивился он и засмеялся. Она хихикнула. Да?! — приступил он к ней уже настойчиво и игриво потрепал ее за подбородок. Тогда она дунула ему в лицо и тоже засмеялась:
— Была!
— Если я приду к тебе, что я получу? — последовал вопрос.
— Что хотите.
— Все, что хочу?
— Все.
— В самом деле все?
— Все! Все!! — И страстность ответа была ею так великолепно и страстно сыграна, что эта театральная подлинность на высоте тысячи шестисот метров над уровнем моря опять поставила его в тупик. С тех пор его неотвязно преследовало ощущение, что здешняя жизнь, ясная и пряная не в пример любой прежней, вовсе не реальность, а легкая, воздушная игра.
