Я открываю черную кожаную сумку, и Август заглядывает внутрь. Он пристально смотрит в сумку. И не говорит ни слова.
Он кивает в сторону.
Август спешит к двери гримерной комнаты за боковой частью сцены, торопливо открывает ее. В комнате ковер. Столы и стулья. Жесткие черные футляры для музыкальных инструментов. Акустическая аппаратура. Фруктовая тарелка с кожурой апельсина и дыни, наполовину съеденный арбуз, разрезанный на куски. Август шагает к хромированному медицинскому столику-тележке на колесиках. На нем стоит ящик, накрытый красной шелковой тканью. Рядом лежит карточка с именем. «Титус Броз». Август приподнимает уголок шелковой материи, чтобы показать стеклянный ящик Титуса Броза с работой всей его жизни – прототипом силиконовой руки. Его большой прорыв. Его великий дар штату Квинсленд.
Август молчит. Он говорит молча:
Мы выскальзываем из-за черного занавеса обратно в боковой коридор зала. Теперь мы двигаемся быстро. Братья Беллы. Выжившие Илай и Август, Чемпион Квинсленда. Золотой медалист и его почитатель – младший брат. Непростая прогулка. Потом чиновница, которая таращилась на меня прежде, снова одаривает меня злым взглядом, когда идет обратно по коридору, и тут время замедляется, потому что эта женщина сопровождает за кулисы мужчину. Старого мужчину, одетого в белое. Белый костюм. Белые волосы. Белые ботинки. Белые кости. Старик замечает мое лицо слишком поздно, и оно регистрируется в его сознании только после того, как я прохожу мимо его плеча. Время и точки зрения. Времени не существует, а с любой точки зрения эта сцена выглядит одинаково: Титус Броз останавливается и чешет голову, размышляя о молодом человеке, прошедшем мимо с черной кожаной сумкой – точно такой же, как та, которую Титус держит в своем бункере для очень плохих дел. Но с любой точки зрения он озадачен, потому что, когда время возвращается к своей обычной скорости, нас уже нет в коридоре. Мы исчезли. Сбежали. К нашим маме и папе.
– И наконец, мы подошли к нашей последней награде за этот вечер, – объявляет ведущая. – Один-единственный победитель, который действительно заслуживает звания Квинслендского Старшего Чемпиона.
Я вновь протискиваюсь мимо колен многострадальных шести человек, сидящих возле нас в ряду «М». Август ждет в центральном проходе. Я жестом показываю маме, что нам пора уходить. Тычу большим пальцем за плечо, указывая на Августа. Наконец я добираюсь до своего места.
– Нам пора идти, народ, – говорю я.
– Не будь таким невежей, Илай, – отвечает мама. – Мы останемся до последней награды.
Я кладу руку маме на плечо. С серьезным лицом. У меня никогда не было более серьезного лица.
– Пожалуйста, пойдем, мам, – говорю я. – Ты не захочешь этого видеть.
И ведущая «Седьмого канала» радостно вызывает на сцену Квинслендского Старшего Чемпиона.
– Ти-итус Броз! – нараспев произносит она.
Мама переводит взгляд с меня на сцену, и у нее уходит некоторое время на то, чтобы связать это имя с фигурой в белом костюме, медленно двигающейся по сцене за своей наградой.
Она встает. Она ничего не говорит. Она двигается к выходу.
– Что за чертова спешка? – интересуется папаша, когда мы добираемся до парадных дверей Брисбен-Сити-Холла.
Но ход его мыслей прерывается мигающими огнями двух полицейских машин на брусчатке Площади короля Георга, припаркованных V-образно по обе стороны «Форда-Метеора» Кэйтлин. Человек десять полицейских в голубой форме идут в нашу сторону. Еще двое полицейских бережно помогают Бевану Пенну перебраться на заднее сиденье полицейской машины. Беван находит меня взглядом в этой суете. Он кивает. В этом кивке благодарность. Смятение. Жизнь. Тишина.
– Что за хрень тут творится? – размышляет отец вслух.
Кэйтлин Спайс идет среди полицейских. По сути, она их и ведет. Спайс копает глубоко. Она входит в фойе и указывает на двери зрительного зала.
– Он уже там, – говорит она. – Тот, который во всем белом.
Полицейские цепочкой входят в зал.
– Что происходит, Илай? – спрашивает мама.
Мы наблюдаем за полицейскими, занимающими позиции по всему залу в ожидании, пока Титус Броз закончит свою долгую и самонадеянную речь о последних четырех десятилетиях, которые он посвятил квинслендскому сообществу людей с ограниченными возможностями.
– Это конец Титуса Броза, мама, – говорю я.
Кэйтлин подходит ко мне.
– Все в порядке? – спрашивает она.
– Ага, – отвечаю я. – А у тебя как?
– Нормально, они послали три полицейские машины к дому в Беллбоури.
Кэйтлин переводит взгляд на маму и папу; они наблюдают за этой сценой, как за высадкой на Луну.
– Здрасьте, – говорит Кэйтлин.
– Это моя мама, Фрэнсис, – говорю я. – Мой отец, Роберт. Мой брат, Гус.
– Я Кэйтлин, – представляется она.
Мама пожимает Кэйтлин руку. Отец и Гус улыбаются.
– Так это вы та, о которой он все время говорит? – произносит мама.
– Мама! – обрываю я ее, коротко и резко.
Мама смотрит на Кэйтлин, улыбаясь.
– Илай говорит, что вы очень особенная женщина, – продолжает она.
Я закатываю глаза.
