А затем оно снова начинает свой ход, потому что получает на это некую человеческую команду – от того, что мы построили, чтобы оно напоминало нам о старении, – от оглушительного колокола, который звонит над нами. Колокола, которого я не видел наверху, когда вошел в машинное отделение. Колокол бьет девять часов. Банг! Банг! Банг! Этот звук забивает наши барабанные перепонки. Подавляет наш разум. И временно затуманивает сознание Ивана Кроля, потому что он не успевает защититься от стеклянной банки для образцов с моим отрубленным указательным пальцем, которую я разбиваю о его правый висок. Он отшатывается назад и убирает нож с моей шеи на мгновение, достаточно долгое, чтобы я тяжело осел на пол мертвым грузом, приземлившись на задницу и перевернувшись набок, как ученая собака, изображающая из себя мертвую на вечеринке.
Я не вижу, куда летят пули из пистолетов офицеров. Просто смотрю на все это с точки зрения мертвеца. Такова моя точка зрения в этот момент, Дрищ. Мое лицо расплющено о бетон. Мир перевернут набок. Черные начищенные ботинки полицейских, движущиеся куда-то за меня. Фигура, вбегающая в дверь машинного отделения. Лицо, склоняющееся надо мной.
Мой брат, Август. Мои глаза закрываются. Темнота. Мой брат, Август. Темнота.
Он шепчет мне в правое ухо:
– С тобой все будет в порядке, Илай. Все будет в порядке. Ты вернешься. Ты всегда возвращаешься.
Я не могу говорить. Мой рот не позволяет мне говорить. Я онемел. Мой левый указательный палец пишет в воздухе строчку, которую прочитает только мой старший брат, прежде чем она исчезнет.
Это не рай. Это не ад. Это прогулочный двор второго отряда тюрьмы Богго-Роуд.
Он пуст. Ни единой живой души в этом месте, кроме… кроме человека в тюремной одежде, стоящего на коленях с лопаткой тюремного производства и ухаживающего за тюремным садом. В саду красные и желтые розы; кусты лаванды и фиолетовые ирисы под ярким солнцем и безоблачным голубым небом.
– Привет, малыш, – говорит человек, еще не видя меня.
– Привет, Дрищ, – произношу я.
Он встает и отряхивает почву с колен и ладоней.
– Сад выглядит по-настоящему великолепно, Дрищ.
– Благодарю, – откликается он. – Если мне удастся справиться с этими ублюдочными гусеницами, то с ним все будет в порядке.
Дрищ бросает лопатку и показывает головой в сторону.
– Пойдем, – говорит он. – Нам надо вытащить тебя отсюда.
Он идет через двор. Трава густая и зеленая, она поглощает мои ноги. Он подводит меня к толстой коричневой кирпичной стене, огибая камерный блок второго отряда. Веревка, завязанная узлами, свисает с крюка, засевшего высоко над нами.
Дрищ кивает на нее. Он сильно дергает за веревку дважды, чтобы убедиться, что она держится прочно.
– Полезай, малыш, – говорит он, протягивая мне веревку.
– Что это, Дрищ?
– Это твой великий побег, Илай, – отвечает он.
Я смотрю вверх на высокую стену. Я знаю эту стену.
– Это «Тропа Холлидея»! – говорю я.
Дрищ кивает.
– Полезай, – повторяет он. – У тебя мало времени.
– Управлять своим временем, так, Дрищ?
Он кивает.
– Прежде, чем оно управится с тобой, – продолжает он.
Я взбираюсь по стене, опираясь ногами на толстые узлы на веревке Дрища.
Веревка ощущается настоящей и обжигает мне руки, пока я поднимаюсь. Я добираюсь до верха стены, откидываю голову назад и смотрю вниз на Дрища, стоящего в густой зеленой траве.
– Что там за стеной, Дрищ? – спрашиваю я.
– Ответы, – говорит он.
– На что, Дрищ?
– На вопросы, – отвечает он.
Я стою на толстой кромке коричневой кирпичной тюремной стены и вижу под собой желтый песок пляжа, но этот пляж не сбегает к океанской воде, он ведет во Вселенную, в расширяющуюся черную пустоту, заполненную галактиками, планетами, сверхновыми и тысячами астрономических событий, происходящих одновременно. Взрывы розового и фиолетового. Вспышки ярко-оранжевого, зеленого и желтого, и все эти сверкающие звезды на фоне вечного черного полотна пространства.
И там на пляже девушка, окунающая пальцы ног в океан Вселенной. Она поворачивает голову и видит меня здесь, на стене. Она улыбается.
– Давай, – говорит она. – Прыгай! – Она машет мне рукой. – Ну же, Илай!
И я прыгаю.
«Форд-Метеор» мчится по Ипсвич-роуд. Кэйтлин Спайс левой рукой переключает передачу, слишком резко выкручивая руль в поворот на Дарру.
– И ты считаешь, что это я стояла на пляже? – спрашивает она.
– Ну… да, – говорю я. – А потом я открыл глаза и увидел свою семью.
Сперва я увидел Августа. Он смотрел на меня так же, как в машинном отделении часовой башни. Я подумал, что я все еще там, но затем увидел иглу капельницы, прилепленную к моей руке. Ощупал больничную койку. Мама бросилась к изголовью, когда увидела, что я очнулся. Она велела мне сказать что-нибудь, чтобы убедиться, что я действительно жив.
«Об… – сказал я, облизывая пересохшие губы. – Об…»
«Что, что, Илай?» – с тревогой спросила мама.
«Обнимите меня».
