— Что мне, отказывать им от дома? Думаешь, я рада? Думаешь, просто так она не упала бы?
— Я ничего не думаю. Яна пообщалась с этой клушей и свалилась, вот это я вижу. Лезете ей в тарелку всей толпой, вот она и… А у меня на охоте хлеб за милую душу.
— Да что ты говоришь, хлеб она ела! А потом два пальца в рот?
— Это с тобой она два пальца в рот. Я по-хорошему говорил: отстаньте от ребёнка, но нет, она же добра хочет. Дожелалась!
— Что нам теперь, со всеми перессориться?
— Да хоть бы и со всеми. Человек есть не может, а они…
Потом отец что-то такое им сказал, отчего мамины родственники бывать у нас перестали, а мама перестала говорить с отцом и две недели обращалась только к Ирвину. Это было удобно, он молчал, поэтому все мамины «Ирвин, скажи отцу» были отлично слышны. А потом отец умер, мама ушла и тётушка вернулась, тут как тут, и принялась сочувствовать изо всех сил. За первым же завтраком я долго, старательно резала на кусочки персик: всё мельче и мельче.
Ирвин проснулся, обозрел окрестности и объявил:
— Я маленький барсук в норе.
Покосился на Марику, которая собиралась сдёрнуть с него одеяло, и добавил:
— А ты большой барсук. А Шандор мама-барсук.
— Доброе утро.
По Марике сегодня было не понять: злится она, злится на Ирвина или просто хочет спать. На всякий случай, одеваясь, Ирвин закричал:
— Папа-барсук, а где мама-барсук?
— О боже мой.
Марика помогла ему натянуть рубашку, прошлась расчёской по волосам, сдула со лба собственные и сказала:
— А мама-барсук у нас нынче во дворце. Ирвин, дело на миллион.
— Какое дело?
— Сейчас ко мне придёт подруга, — Марика оглянулась на дверь, — или несколько. Да ты их помнишь, мы знакомились в лесу. Мы посидим, и ты не будешь нам мешать, а мы за это угостим тебя мороженым.
— Как будто просто так не угостите.
— Эх ты! Ладно, идёт, ты с нами посидишь, но будешь молчать и потом ничего не скажешь Шандору.
Ирвин почувствовал возможность.
— Не скажу. А ты за это весь день будешь со мною играть в папу-барсука.
— Господи боже мой, что за ребёнок. Ладно, я буду папой-барсуком. Что делает папа-барсук?
— Он делает кофе.
Кофе Ирвину обычно запрещалось с объяснением «ты и так бешеный» от Марики или «позже» от Шандора, но сейчас был такой день, день барсука. И день не подвёл. Марика сказала:
— Ладно, ладно, мелкий барсук, кофе с мороженым. Мои подруги тоже будут барсуками?
Ирвин замер на миг, поражённый перспективой.
— Да! Все до одной. Только одна пусть будет братец-бурундук.
Когда в дом вошла первая из подруг Марики, Ирвин как раз готовил смесь для мыльных пузырей. Марика начала:
— Куда без тапок… — и не закончила, потому что увидела пенную лужу на полу ванной комнаты.
— Я тут делал для пузырей, — сознался Ирвин, отступая за лохань, — помоги мне?
— Ух, я бы помогла, — Марика вытащила из угла большую тряпку, — что? Вытирай давай. У тебя хоть соломинка есть?
Ирвин продемонстрировал соломинку. Когда Марика, согнувшись, вытирала разводы, оставшиеся после его попыток, в ванную вошла девушка — в какой-то плоской вязаной шляпе с хвостиком, как у зайца, наверху, в красной юбке и в красных сапогах. Ирвин застыл.
— Привет, душа моя, — сказала Марика, распрямляясь. — Это Ирвин, вы виделись в лесу. Ай, извиняюсь, это маленький барсук. А я отец-барсук. А ты, знаешь ли, братик-бурундук.
— Мариша, ты в уме?
— Мелкий барсук, вот эту деву зовут Ирмой, если ты забыл. Если она не хочет быть бурундуком, чур я не виновата. Ирма, что тебе стоит, он за это не сдаст нас маме-барсуку.
— Арчибальду?..
— Шандору, испорченная ты женщина. Испорченный брат-бурундук звучит двусмысленно. Ирвин, бурундуки идут пить кофе и поделятся, если ты очень попросишь.
В тот раз, в лесу, болели руки и чесалась спина, и Шандор ещё ни разу не обнимал его перед сном и не напевал. Но дома всё было иначе, дома Ирвин был хозяином. Подруг Марики нужно было научить:
— как складывать хлопушку из листа бумаги;
— как выдуть огромный пузырь прямо на столешнице;
— как достать яблоко из воздуха («мы тоже можем!»). Ирвин так восхитился, что угостил всех, а бурундуку Ирме достал мандарин, хоть сам не помнил, что это такое.
— Это расположение, — сказала Марика, — цени!
Ирма в ответ дала Ирвину поиграть свой браслет тёмного дерева, янтарные серёжки и фигурку, которая была одновременно карлик и птица, смотря как ты повернёшь. Марика восседала на столе, болтала ногой.
— Так, братья-барсуки. Мы в деле или мы на обочине жизни?
Ирма подняла руку:
— В деле.
— В деле.
Черноволосая скривилась:
— Не знаю, у меня работа есть.
— На обочине жизни, — постановил Ирвин, черноволосая на него оглянулась, но Марика сказала:
— Он за мной повторяет, извини. Давайте выпьем, пока мы все вместе в последний раз.
— И ты уйдёшь в леса?
— Я в них уже живу.
Они жгли свечи и кидали в воду воск. Играли с Ирвином в «у кого колечко» и потом в «каждый барсук моет чуть-чуть посуды». Держали Ирвина за две руки, стоя по сторонам, и тот поджимал ноги и качался.
Марика спрашивала:
— Ну, ну, ну, вы видите? И ни в кого он не превратился, и нормальный ребёнок, вам не то рассказывали.