25 июня 1941 года. Кенцавское гетто. Ярек Лацгуновский не мог и подумать, что обычный урок химии может превратиться в кошмар, а школьный шкафчик, который должен был стать для него спасением, станет почти могилой
В оформлении обложки использована фотография из источника: https://cdn.inquisitr.com/wp-content/uploads/2017/09/candy-lawson-trial-feces-sister-closet-locked.jpg
Ловушка
Ярким солнечным утром 25 июня 1941 года в Кенцавской гимназии проходило очередное полузаконное занятие по химии, с которого Ярек Лацгуновский страстно хотел уйти. Учитывая то, что Ярек, как один из самых смышленых учеников, мог добиться чего угодно и поступить куда угодно, он мог вообще не посещать эти занятия, но на них всегда ходила Лана Файн.
Она давно мечтала поступить в медицинский университет и поэтому, хоть и имела способности к химии, воодушевленно посещала уроки пана Кавоцкого. Еврейка по национальности, Лана, начиная с момента оккупации, не имела права посещать гимназию, чтобы получить хотя бы среднее образование. Таковым было распоряжение пришедшей немецкой власти. Город тщательно делили на «еврейские» и «нееврейские» районы – Малое и Большое гетто, и процент еврейских учеников Кенцавской гимназии стремительно уменьшался, и порой безвозвратно. Спасало семью Файн пока лишь то, что отец-врач удачно и крайне анонимно вылечил одного немецкого офицера от венерической болезни. К тому же, фамилия Файн для немецких ушей не всегда звучала, как откровенно еврейская.
Ярек сидел один за партой, подставив щеку солнцу, качался на стуле и думал, что же могло произойти с Ланой, что она отказала себе в удовольствии пойти на урок. Он весело размышлял о всяких небылицах, которые могли произойти с ней по пути в гимназию, о сломанных каблуках и обычном просыпании, но потом вздрогнул: «Немцы поняли, что она не полька, пришли к ней и арестовали. Отправили в Терракот, в гестапо! Расстреляли…»
Он наклонился вперед, стул встал в обычное положение, и парта чуть надвинулась на впереди сидящую Катерину Мишницку, решавшую что-то про хром:
– Я чуть не сломала ребра, Лацгуновский! – прикрикнула она. – Нельзя аккуратнее?
– Мишка, слушай, а ты давно видела Лану? – спросил Ярек, притянув парту к себе.
– Вчера видела, ну, – проговорила Мишницка, ненавидя свое прозвище, данное самым противным одноклассником. – Что тебе?
– К ней никто не думал приходить? Ты не знаешь? Может быть…
– Она просто проспала, Ярек, зря ты за нее волнуешься, – недовольно ответила девушка и отвернулась. – Лучше сотри последнюю цифру, там сегодня семерка должна стоять.
Ярек взволнованно посмотрел на пустую часть парты, где должна была сидеть Лана, и увидел знакомую надпись: «Исаака нет 866 дней». Почему-то ее никто не посмел стереть, хотя почти каждый был уверен, что Исаака нет, и уже не будет. После того, как он исчез в январе тридцать девятого, в первую волну переселения евреев, пожалуй, одна лишь Лана надеялась, что он еще жив.
Аккуратно заменив шесть на семь, Ярек вздохнул. Даже сейчас, находясь неизвестно где, его друг не переставал быть его соперником. Без лишней скромности Лацгуновский считал себя ничуть не хуже, но он никогда бы не смог стать таким же самонадеянным и острословным, как Исаак, хотя именно это, как он считал, и нравилось Лане. Столько денег он тоже не смог бы заработать, и его семья тоже. Ярек ни разу не дарил ей цветы, а тем более охапки роз, как Исаак это делал каждую неделю, потому что стеснялся и не имел в родителях популярной оперной певицы: «Но, – успокаивал себя он, – Лана не из тех, кого можно купить подарками. Исаак не на то поставил. Но где же ты, Лана?»
Неприятно заболело под ложечкой – плохой знак.
– Все, я пошел, – тревожно сказал Ярек, поднимаясь из-за парты. – Скажи Кавоцкому, что заболел… Мне нужно точно знать, что она дома.
Мишницка оторвалась от уравнения и повернулась. Каштановые косы ударились о плечи, и конопатый нос привычно сморщился.
– Успокойся. Ты стал каким-то нервным. Придет твоя Лана. Она, видимо, опять из-за Розенфельда расстроилась. Девичьи штучки.
– А тебе его не жалко?
– А что мне его жалеть? – снова фыркнула Мишницка. – Я уверена, что он опять надул всех и где-то прячется. Ставлю триста грошей, что он сидит сейчас на каком-нибудь острове, пьет какао и смеется над всеми нами, как всегда. При таких деньгах он бы мог откупиться от самого черта, не то что от немцев. И Лана твоя – дурочка, раз верит, что его согнали куда-то работать. Я тебя уверяю, что Розенфельд никогда в жизни не станет работать без денег, и страдать он никогда не будет, потому что у него всегда на все один ответ – деньги или вранье.
Ярек остановился около парты девушки, глядя на нее со слабым презрением:
– Ты не его подруга, ладно, но разве ты можешь так говорить? У него, мне сказали, сестер в концлагерь отвезли на опыты…
– Но не его же. Он, наверное, и их обманул, а теперь прохлаждается.
– Ты отвратительно мыслишь. Вот, что я тебе скажу. Тебе не стыдно?
