Иногда с ним приезжали девицы. Они тоже выходили из машины, хихикали, слушая ругань Арсена. Одна постоянно залезала под юбку, что-то там почесывая.
Ругань Арсена маффетцы слушали молча в столовой, на рынке, в парикмахерской.
Отцом Арсена был местный парикмахер Ипполит Гастелло. Даже отец не мог понять, в чем состояла вина деревни перед бушующим пьяным Арсеном.
То он кричал о каком-то Соломоне Маузере – непонятно, человеке или оружии, то вспоминал Лаврентия Павловича Берию, любовника покойной матери, то каких-то щенков, которых утопил его отец Ипполит, и еще что-то такое же бессмысленное…
Глаза Арсена становились огненно-черными, он кричал обо всем сразу. Злоба выплескивалась со скоростью ночного локомотива, в словах был полный хаос…
Наоравшись, он успокаивался, заводил машину Геринга и уезжал назад в Анару.
Однажды наглость и злоба его перешли все допустимые границы. В тот раз Арсен приехал один. Утром. Видимо, кутил в Анаре всю ночь. Он кричал, размахивал кулаками, потом взобрался на постамент, где когда-то стоял памятник Сталину, расстегнул ширинку, вынул свой детородный орган и, словно долго не мочившийся конь, пустил струю…
“С добрым утром!” – кричал он редким прохожим.
Гульсунда открыла двери столовой, оглянулась на Арсена, вошла вовнутрь, подошла к буфетной стойке, похлопала молодую свинью, только что заколотую буфетчиком. Взяла свинью за задние ноги и быстро пошла с ней к выходу.
Безумная девственница была в это утро чем-то похожа на Жанну д’Арк.
“Арсен, Арсен…” – шептали ее губы, когда Гульсунда пересекала площадь.
Скажу, что именно это имя шептала она постоянно, лежа в кипятке серного источника.
Завершив полив, Арсен Гастелло спрыгнул с постамента; наглая улыбка не успела сойти с его губ, как свиная туша разнесла всю тонкость их очертаний. Второй удар сбил наглеца с ног. Гульсунда была сильной, свинья служила ей средневековой палицей.
Арсен хотел встать, но третий удар был таким оглушительно-диким, что, наверно, только Майкл Тайсон мог бы похвастаться подобной убойной силой.
Арсен упал и застыл под бывшим памятником Сталину… Секунд десять он лежал неподвижно. Рефери на ринге мог бы закрыть счет и объявить нокаут.
Потом Арсен открыл глаза, спросил: “Ты кто, девочка?!”
Героический поступок Гульсунды взбудоражил жителей Маффета. В особенности женщин…
Женщины, обычно покорно терпевшие все жизненные невзгоды, в этот раз вышли на площадь и, не дождавшись очередной цистерны воды, а узнав, что шофер цистерны Гизо Арабули нежится в постели с завезенной из Анары проституткой, выволокли шофера и избили его эмалированными ведрами.
Лаура Тодуа, киномеханик клуба, сказала: “С сегодняшнего дня не даю мужу… Ночью он пьяный, луком воняет, ложится в постель, ноги ему раздвинь… Днем кино показываю, он сидит в клубе, фильмы бесплатно смотрит. Если на экране кто целуется, он ко мне в будку врывается, «дай» кричит…”
Додо, аптекарша: “И для моего мужа жизнь – бесконечный медовый месяц. Этот остолоп не может понять, что всё имеет свой срок годности…”
Третья, Варвара, говорит: “Пойдем в столовую, заявим этим бездельникам: прошел год с лишним, как в Маффете нет воды… Вы ходите грязные и вонючие, мы хоть окунаемся в серный источник… Вы не желаете восстанавливать водопровод, мы не желаем спать со свиньями…”
Эту сумбурную речь прервала Мелиса, сестра Варвары: “Никаких деклараций! Сегодня ночью, в постели, в самый момент, когда их красные перцы будут искать, куда ткнуться, там-то и отказать…”
Всем понравилась эта идея.
Так начался женский бунт.
Ночью в доме киномеханика Лауры с постели грохнулся мужчина в синей майке.
Лаура так сильно лягнула мужа ногой, что тот, пролетев два метра, упал на пса породы доберман, который спросонья лязгнул зубами и разодрал ягодицу мужа. Тот завопил, вскочил окровавленный, голый выбежал в лунную ночь…
В другом доме вокруг стола кружились голые Варвара и ее муж Серапион.
– Ты сука, Варвара.
– Нет, Серапион, я не сука…
– Ты сука, Варвара.
– Нет, Серапион, я не сука…
– Ты сука!
– Нет!
– Да!
– Нет!
Так до рассвета кружили они, освещенные желтым лунным светом.
В доме Мелисы запертый муж стучал кулаками, пытаясь выбить дверь.
Мелиса заперла его в чулане, среди гор яблок, диких груш, банок варенья, связок чеснока и красного перца.
Днем хмурые мужчины собрались в столовой.
– Может, построить этот сучий водопровод? – задал вопрос Игнатов.
Ему возразили: “А кто табак собирать будет, виноградники вот-вот созреют. И что?! Стоит, значит, женам ноги сцепить, так нам становиться перед ними навытяжку? Бросить все важные дела и бежать строить этот сучий водопровод?!!”
Мужчины выпили вина в этот день больше, чем обычно. Гульсунда не успевала отталкивать пьяные руки, которые тянулись к ее прекрасным грудям. Она слышала воинственные возгласы: “Нашим женам кажется, что они незаменимы! Ха-ха-ха! Как бы не так! В мире столько баб, да, Гульсунда?!!”
И последующие ночи маффетские женщины не подпускали к себе мужей. Не поддавались их хитроумным уловкам.
