Вот счастье необыкновенное! Ясно — счастье, иначе не скажешь. Везёт мне. Ведь я мог опять от эшелона отстать. Заболеть чем-нибудь — в дороге многих с поезда снимали и на носилках уносили в больницу… А я всё вынес, я дома. Конечно, везёт. Я не заметил, как с площади мы свернули на улицу. В это время слева из-за крыши низенького дома вылезла луна. Ну и луна! Большущая, как серебряное блюдо. Она осветила широкую, прямую, как стрела, улицу. И тут, как в театре или как в сказке, случилось со мной настоящее превращение. В какой странный, необыкновенный город я попал! Я забыл про мальчика, про дядю Женю, про горячий чай с сахаром…
Где-то рядом весело журчала вода, как наши ручьи весной. Сбоку тротуара я увидал каменный желобок. Нагнулся. Вода журчала в желобке. Вот оно что! Ведь это арык для орошения садов. Дядя Женя мне рассказывал об арыках, когда жил у нас. Вода потому так журчит, что она течёт с гор, издалека, со снежных вершин.
Улица была похожа на аллею в парке. Стволы деревьев были толстые, белые. Деревья походили на громадные свечи. Это были пирамидальные тополя. Вперемежку с ними росли не то ясень, не то ольха, с очень густой, словно летней, листвой. Я сорвал с нижней ветки лист и удивился: сухой, как бумажный. Почему же листья не осыпаются? У нас все леса давно голые стоят.
Луна поднялась высоко, а мы всё шли по той улице. Луна была и больше нашей, ленинградской, и стояла ниже, и светила ярче. Хоть читай при таком свете! Я видел низенькие светло-серые глиняные домики с плоскими крышами. У некоторых вовсе не было окон. У других по два окошка сидят у земли, а третье, как слуховое, забралось под крышу. На иных домах все окна сидели как попало, неровно.
А мне всё равно и так нравилось.
За домами тянулись серые, тоже глиняные заборы, толстые, как стены у старой крепости.
А какой тут был свежий холодный воздух! Он мне казался очень душистым — ведь почти два месяца я путешествовал, жил в душном вагоне, привык, чтобы на вокзале пахло нефтью, мазутом, дезинфекцией.
И так мне понравилось в дядином городе, что я забыл о своем провожатом. А между тем мы опять перешли площадь и очутились в парке. Я увидал фанерный домик, вроде нашего ларька, где продают газированную воду. Тут я почувствовал, что очень устал. Мне захотелось отдохнуть. Да и картавый мальчик, мой провожатый, тоже, видно, устал. Он остановился и прислонился плечом к фанерному домику.
— Хорошо как тут, правда? — сказал я. — А идти ещё далеко?
Мальчик огляделся по сторонам. Уж не заплутались ли мы?
— Где же моя Янги-Хайят? — опять спросил я.
Мальчик опять огляделся. И сказал мне очень картаво, негромко:
— Раздевайся!
— Что? — переспросил я удивлённо.
— Раздевайся! — повторил он, и в горле у него так страшно забулькало, что у меня кровь в висках застучала.
Мне стало жарко, а потом очень холодно.
Я хотел отскочить, но мальчик схватил меня за воротник куртки и ногой пихнул в бок. Я упал. Картавый сорвал с меня кепку и ударил ею по голове. Я стал отбиваться от него, но он был сильней меня. Он сорвал с меня наполовину куртку и навалился всем телом. Я упал. Мы стали кататься по земле, но, как я ни отпихивал его, он всё равно стащил с меня куртку.
— Отдай! — кричал я.
Но мальчишка быстро схватил куртку с земли и отбежал за фанерную будку. Потом выскочил оттуда, замахнулся… «Булыжником сейчас пальнёт!» — подумал я и закрыл лицо руками. На голову мне упало что-то мягкое. Это были ватник и ушанка. От злости и страха я еле дух переводил. Мальчишка уже исчез.
«Бежать надо отсюда да поскорее! У картавого, наверное, шайка, и они сейчас прикончат меня», — решил я. Схватил ушанку, ватник. А тут действительно раздались шаги. У меня мурашки по спине забегали. Я бросился к будке, но двери не нашёл — спрятаться было некуда. — Шаги приближались. Я прижался к стене и зажмурился.
Что со мной будет?
Шаги остановились, и густой бас сказал:
— Эй, ты!
Потом кто-то схватил меня за плечи.
Я закричал и стал отбиваться ногами.
— Караул! — вопил я.
— Вот оно что! — пробасил человек. — Сопротивляешься? Хорош!
Я всё старался вырваться и кричал «караул».
— Чего ты орёшь? Приезжий, что ли? Эвакуированный? — сердито сказал человек.
И я почувствовал, что меня отпустили. Тогда я раскрыл глаза и увидал милиционера. Милиционера, понимаете? Я чуть не бросился ему на шею, хотя лицо у милиционера было сердитое.
— Почему в одной рубашке?
Зубы у меня так стучали, что я не мог унять их и с трудом выговорил:
— Я с вокзала. К дяде приехал. Только что… раздели.
Милиционер поднял с земли ватник, оглядел его и, покачав головой, сказал:
— Обобрали!
— Обобрали! — с возмущением повторил я.
— Сейчас отведу тебя на ночлег. Выспишься. А завтра утром дядю отыщем. Пошли! Запомнил, кто тебя обобрал?
— Мальчишка такой…
— Картавый?
— Картавый! — обрадовался я. — Вы его знаете?
— Мы всё знаем, — сказал милиционер сурово. — А у тебя что, голос пропал со страху? Я рядом на посту стоял. Что же ты молчал? Кричать надо в таких случаях!
— Я кричал, — попытался я оправдаться. — Громко кричал!
