Сзади на меня напирали, давили с боков. Мне стало очень душно, я просунул руку, уцепился за что-то и опять стал протискиваться. Я так старался, что даже вспотел. Но тогда дядя в пушистом пальто вдруг сам отодвинулся в сторону, нагнулся надо мной и больно схватил за руку. А потом — я и сообразить не успел, в чём дело, — он закричал:
— Безобразие! Держите! Вор!
Вокруг меня стало немного просторней, и я увидал, что вцепился в карман рослого дяди. Я хотел поскорей отдёрнуть руку, но он сжал её в своей полной руке и ещё громче крикнул:
— Держите!
Дальше всё случилось очень быстро.
Всё вокруг меня закачалось. Я упирался ногами в землю и чувствовал, что дядька в пушистом пальто тащит меня куда-то. Я отбивался руками и ногами. Думал, что он тащит меня в милицию или сразу в тюрьму. Тогда я каким-то не своим голосом закричал:
— Спасите! На помощь!
Мне теперь и самому стыдно всё это вспоминать. Я стоял в дверях эвакопункта. Кверху поднималась лестница с мраморными ступенями. Сейчас ступени были грязные, тёмные оттого, что по ним целый день ходили. Наверху во всю стену было зеркало. А по мраморным широким ступеням спускались двое военных. Один был повыше и помоложе, другой — с длинными, как у Будённого, усами. Лица у обоих были сумрачные, усталые.
Военные остановились возле меня, и тот, который был помоложе и повыше, усмехнувшись, спросил:
— Кого спасать-то? Кто ты такой?
Я так разволновался, что слова не мог вымолвить.
В очереди кто-то громко спросил:
— Да что он сделал?
Старушка жалобно крикнула:
— Отпустите его! Это же мальчик из Ленинграда!
Но тут же ей возразили:
— Так ему и надо! Развелось этих беспризорников!
Я молча смотрел на военных и ждал, что будет.
— Ну, чего молчишь? — обратился ко мне военный. — Струсил? Ну, выкладывай!
Выкладывать? Я сперва ужасно испугался, чуть не заревел — решил, что военный велит мне выкладывать краденое. А потом до того возмутился, что весь мой испуг куда-то пропал. «Вот оно что… Вот какие несправедливости!..»
Толстый дядя в пушистом пальто говорил что-то с негодованием.
«Наговаривает на меня военному! Вором называет…»
Я решил сказать им тоже что-то особенное, сказать про отца, про маму. Что я Ленинград хотел защищать и пусть они меня домой или на фронт отправят. Но ничего не мог выговорить. Горло у меня сжало, будто его схватили рукой. Дрожащими руками я вытащил из кармана коричневую книжечку и протянул её.
Это был мой ученический билет. Почему я вытащил его? Сам теперь не знаю. Мне тогда хотелось доказать, кто я, показать своё удостоверение личности. Но паспорта, как у взрослого, у меня не было. И я показал школьный билет. Я его вообще всегда носил с собой, он мне нравился.
Наверное, я был очень смешной, потому что военные покосились на меня, усмехнулись. Потом молодой не спеша раскрыл коричневую книжечку. Прочитал. И лицо его стало и грустное немного, и ласковое. Он наклонился ко мне, взял за подбородок, поглядел внимательно в глаза. Потом выпрямился, взглянул на дядю в пушистом пальто и сердито приказал:
— Выйдите отсюда, гражданин! Без вас разберёмся!
Передал мой ученический билет военному с усами и сказал:
— Товарищ Тиль, займись мальцом. Помоги ему!
Военный с усами, по фамилии Тиль, взял меня за руку. Я крепко ухватился за неё, и мы стали подниматься вверх по мраморным ступеням. Вошли в большую комнату. Она была вся уставлена столами. А за столами сидели одни женщины и листали большие конторские книги. Мы с военным подошли к самому большому столу, который стоял в углу. Военный уселся за стол, велел мне сесть и спокойно рассказать, как я очутился в Горьком. Выслушал и спросил:
— Так… Юлькой тебя зовут? Юлька Семёнов. Что же мне с тобой делать, Юлька? В Сибирь ваша школа уехала. Позавчера ваш эшелон через Горький проследовал. И запрос есть про тебя.
— Правда?
— Совершенно точно. Видишь эту бумаженцию? Такие мы уже во все города собирались рассылать.
Он показал мне квадратный листок, а я так обрадовался, как будто я уже всех нашёл, встретился со своими, хоть и далеко уехал мой эшелон. Значит, меня искали!
— Так вот, дружище, до Сибири тебе одному сейчас не добраться, хоть ты и боевой парень. Придётся тебя в детдом отправить. Согласен? Перезимуешь в нашем детдоме. А мы тем временем со школой твоей спишемся… Маму найдём.
В детдом мне почему-то не хотелось. Я вздохнул, и глаза у меня сами собой стали мокрые.
— Пойми, парень, ведь родных у тебя поблизости нет. А раз так…
И тут мне ударила в голову мысль. Как нет родных? А моя бабушка?
— А к бабушке мне нельзя? Бабушка моя живёт в Поволжье… Это ведь на Волге где-то?
— Эх ты, голова! — весело сказал военный. — Поволжье у нас под боком — два дня плыть на пароходе. Если желаешь, я тебя к бабушке и направлю. Только ты, парень, того… боевой, а слишком, кажется, впечатлительный. Опять отстанешь, потеряешься!
— Я потеряюсь?
