В каждой телестудии есть так называемая зеленая комната, где гости дожидаются выхода в эфир. По некой загадочной причине стены этих комнат всегда выкрашены в любой цвет, кроме зеленого.
— Как я выгляжу? — спросила Хестер.
Эллисон осмотрела ее столь внимательно, что Хестер забеспокоилась, не станут ли проверять ей зубы, как это принято при покупке лошади.
— Умный ход.
— Вы о чем?
— Макияж, прическа. Правильно сделали, что пригласили его зайти сразу после эфира.
— Да? — Разгладив юбку делового костюма, Хестер вышла в коридор. Стены зеленой комнаты были увешаны постерами телехитов и портретами ведущих, включая фотографию Хестер, сделанную три года назад. На ней Хестер, сложив руки, смотрела куда-то в сторону. У нее был неприступный вид. Когда она вошла в комнату, Орен стоял спиной к двери и разглядывал ее портрет. — Что скажешь? — спросила Хестер.
— Теперь ты выглядишь более чувственно, — ответил Орен не оборачиваясь.
— Чувственно?
— Слова вроде «симпатично» или «красиво» тебе не подходят. — Он пожал плечами.
— «Чувственно» меня вполне устраивает, — сказала она. — «Чувственно» я с руками оторву.
Орен обернулся — с такой милой улыбкой, что милее некуда. Эта улыбка пробрала Хестер до самых пяток.
— Рад тебя видеть.
— Я тоже рада, — отозвалась Хестер. — Прости за ту ситуацию с Наоми.
— Дело прошлое, — сказал Орен. — Думаю, тебя задело покрепче, чем меня.
Так и было. Когда выяснилось, что исчезновение Наоми — всего лишь розыгрыш, Хестер подняли на смех в Сети. Ее враги — в Интернете у любого есть враги — наслаждались ее ошибкой. Когда она двумя днями позже прокомментировала неоднозначный приговор по нарушению избирательного законодательства, вынесенный в Калифорнии, человек десять «твиттер-психов» (Хестер называла их именно так) злобно набросились на нее: «Постойте, не она ли решила, что детский розыгрыш — это дело государственной важности?» Вот как теперь обстояли дела для обеих сторон (да, она уже ненавидела эту фразу — «для обеих сторон»): если в прошлом человек допустил ошибку — и не важно, как давно это было, — ее обязательно припомнят, чтобы свести на нет правомерность любого довода. Как будто внимания заслуживают лишь люди с безупречной репутацией.
— Она сбежала снова, — сказал Орен.
— Наоми?
— Да. Ко мне приходил ее отец. Утверждает, что на сей раз дело серьезное.
— Что будешь делать?
— А что я могу сделать? Оповестил всех по рации. Если мои парни ее заметят, будут иметь в виду. Но по всем признакам она пустилась в бега.
— Представляю, каково ей пришлось в последние дни.
— Да. Меня это тоже тревожит.
У Хестер все еще оставались вопросы по поводу всей этой истории с Наоми — в частности, почему Мэтью настаивал, чтобы она вмешалась? Но когда все выяснилось, Мэтью не стал откровенничать. Отделался пустой отговоркой: мол, беспокоился за одноклассницу.
— Так что тебя сюда привело? — спросила она.
— По-моему, прошло уже достаточно времени.
— Не поняла?
— Ты сказала, чтобы я не торопился звонить. Чтобы не казалось, что я места себе не нахожу.
— Да, так и сказала.
— И поскольку я в какой-то степени человек старой закалки, приглашаю тебя на ужин по-старомодному.
— Ого.
— Лично.
— Ого.
— Потому что не нашел телефона с дисковым циферблатом. Таких сейчас нигде нет.
— Ого.
— По-моему, все идет как надо. — Он снова улыбнулся.
— Мне что, снова сказать «ого»?
— Нет. Пожалуй, суть мне ясна. Ну так что, поужинаем как-нибудь?
— Наверное, я должна сделать равнодушное лицо и сослаться на то, что у меня дел невпроворот и нужно свериться с расписанием.
— Ого, — сказал Орен.
— Да, Орен. Я с тобой поужинаю. С огромным удовольствием.
— Значит, завтра?
— Завтра в самый раз.
— В семь?
— Я закажу столик, — сказала она.
— Галстук понадобится?
— Нет.
— Вот и хорошо.
— Вот и славно.
Молчание.
Он шагнул вперед, словно собирался ее обнять, но передумал. Неловко взмахнул рукой и сказал:
— Тогда до свидания.
Прошел мимо и вышел из комнаты. Хестер проводила его взглядом.
Вот именно. Хестер едва сдержалась, чтобы не запрыгать от радости. Красавец-великан.
Расти Эггерс выключил телевизор и театральным жестом швырнул пульт на белый диван.
— Это всего лишь дурацкий иск.
Гэвин Чеймберс кивнул. Они только что смотрели передачу Хестер Краймштейн: интервью с Саулом Штраусом. Дело было в элегантном бело-хромовом пентхаусе Расти с окнами во всю стену — в соответствии с замыслом проектировщика этого небоскреба. Из окон открывался великолепный вид на Манхэттен — до горизонта, такой, что дух захватывало. В первую очередь из-за того, что небоскреб стоял не на Манхэттене, а в нью-джерсийском Хобокене и смотрел на город, а не терялся среди других высоток. У ньюйоркцев, живущих на берегу Гудзона, тоже неплохой вид на Нью-Джерси. Но у жителей Нью-Джерси с другого берега реки вид на Нью-Йорк открывается такой, что впору придерживать челюсть. Вечером (то есть сейчас) в Гудзоне отражались огни прибрежных зданий и река выглядела как россыпь бриллиантов на черном бархате.
