Горы изменились. Каменные глыбы словно выгребли из печи, закопченные и совсем черные, сгоревшие. Деревушки сверху были похожи на пятна отмершего лишайника — ничего живого.
— Люди отсюда ушли, — сказал штурман. — Да и где тут найдешь какую-то деревушку?
— Найдем, — ответил Володя и радостно вскинул руку: — Вот она!
— Точно! — обрадовался штурман. — Ты как Шерлок Холмс, только небесный.
Володя даже не улыбнулся.
— Сесть, кажется, негде…
— Пятачка свободного нет.
— Куда забрались! — изумился Володя, делая круг. — Посреди неба живут.
— Людей не вижу, — сообщил штурман. — Ушли. Можем и мы улетать. Со спокойной совестью.
— Поспешим, а кому-то это жизни может стоить, — сказал Володя.
Он сделал еще круг, еще… И тут из хижины вышел мальчик.
Володя спустился чуть ниже, завис.
Людей на борт поднять не удастся. Хорошо, хоть взяли два мешка провизии.
— Сбрасывай! — приказал Володя.
Обратно летели молча.
— Прости, — сказал штурман.
— Да я и сам уж собирался разворачиваться. — Володя покачал головой. — Это о нас с тобой сказано: поспешишь — людей насмешишь. Только тут было бы не до смеха.
Асефа выставил перед бабушкиной постелью банки, пакеты, коробки, коробочки.
Бабушка Десета приподнялась на руках и смотрела на чудо, упавшее с неба. Чудо было едой — жизнью.
— Что можно взять? — спросил Асефа, и бабушка показала на самую блестящую банку, которая больше всего приглянулась и ему, и сестренке.
В банке оказалось сгущенное молоко.
Сначала бабушка Десета попробовала сама, потом дала по ложке Асефе и Таиту и приказала вскипятить воду.
На первый раз полакомились сладким чаем, а вечером сварили суп из мясных консервов.
Прошла неделя. И за эту маленькую неделю Асефа отвык от голода, от многих недель голода. Но теперь его мучил страх. Он стал подсчитывать, сколько банок и коробок съедено и на сколько им хватит оставшейся еды. Еды было много, но четыре банки сгущенного молока уже опустели, и большая банка с мясом, и коробка с крупой.
Асефа стал как старичок. Ложась спать, ворочался, ночью просыпался.
Однажды, поднявшись до зари, пошел за водой.
Далеко внизу, на земле, все еще была ночь, а небо уже пробудилось. Оно зрело, как апельсин, только очень быстро. Сквозь темную синеву проступала зелень, сквозь зелень — золото.
Прямо перед мальчиком торопливо, из последних сил горела прекрасная большая звезда. Асефе показалось, что она просит у него помощи. Он протянул руки, чтоб взять ее с неба, но свет все прибывал и прибывал. Золотой апельсин созрел, и звезда исчезла.
У Асефы радостно сжалось сердце.
«У тебя все будет хорошо! — говорило оно. — Живи не страшась!»
Он пошел к каменной чаше с водой. Сначала напился, потом опустил в нее лицо. И вдруг почувствовал на плече холодные жесткие коготки. Асефа замер, но не пошевелился. Посмотрел на отражение. На плече у него сидела голубая птица с синими крыльями.
— Ты вернулась! — сказал ей и погладил по перьям.
«К удаче», — подумал он и сел на скамейку, с которой было видно землю, уходящую в неведомые дали, и небо. Небо, словно котенок, укладывалось к нему на колени.
— Что там? — спросил Асефа птицу, указывая на дальние горы.
Птица молчала.
— Нам надо к людям, — сказал он ей. — Еда все равно кончится.
Потрогал и помял пальцами жгутики мускулов на руках и ногах.
Бабушку не оставишь — значит, ее надо нести и еще надо нести воду, без воды — смерть, и еду, без еды — тоже смерть.
Он вздохнул, пошел спать. Спал, как маленький, чуть ли не до полдня. Добрый сон — копилка силы человеку.
Прошла еще неделя.
— Асефа! — позвала бабушка Десета. — Послушай меня и послушайся. Еда, упавшая с неба, вернула силы и тебе, и Таиту. Возьми с собой бурдюк воды, сумку с едой, и отправляйтесь к людям. Дорога в Лалибелу долгая. Взрослые одолевают ее за пять дней. Пройдешь ее с сестренкой за семь.
— А как же ты, бабушка? — спросил Асефа, и ему было страшно посмотреть в лицо старой Десете.
— Я прожила большую жизнь и даже пережила свою милую дочь Уоркнешь. Я останусь здесь. Пищи мне хватит надолго, до возвращения мужчин.
— Хорошо, бабушка, — сказал Асефа. — Я пойду подумаю.
Он думал на скамеечке возле родника.
Нужно взять два бурдюка воды, еду и отнести все это далеко вперед. Главное — не лениться, тогда и просыпаться утром не страшно.
Так и сделал. Наполнил два бурдюка водой, взял банку мясных консервов, две банки сгущенки, коробку с галетами и отправился в путь.
Спускаться с горы — не в гору лезть. Груз даже прибавлял ему шагу. И все же он скоро выбился из сил. Поэтому первый бурдюк оставил, может быть, слишком близко от дома. Зато второй опустил на землю на закате.
Когда вернулся домой, бабушка была в тревоге. Асефа поел плотнее, чем всегда, и крепко уснул.
Утром разбудил Таиту и сказал ей, что пора собираться в дорогу.
Из маминой одежды бабушка сшила Таиту платье, а Асефе рубашку. Они надели новую одежду. Таиту взвалила на плечо торбу с едой. Асефа повесил на пояс мешочек с фляжкой воды, и они пришли к бабушке.
