— Я тоже хочу учиться по-немецки, — сказал Сергей и снова стал перелистывать немецкую книжку.
— В Уржуме немецких учителей нет, они только в Вятке живут.
— Ну и что же? Вот кончу УГУ и тоже в Вятку поеду учиться, — ответил Сергей.
Саня усмехнулся, но не стал с ним спорить.
Когда на другой день Сережа после обеда прибежал из приюта к бабке во двор, Санька был уже не вятский, а прежний — уржумский.
Шинель, фуражку с гербом, штаны, куртку и даже ремень — всё отняла и спрятала в сундук мать, чтобы Санька зря не трепал формы.
Санька стоял во дворе в полукоротких штанах и в прошлогодней рубахе с полукороткими рукавами и мыл в кадке под капелью грязные босые ноги.
— Пойдем на мельницу за окунями, — позвал Сережа Саньку.
Санька сбегал в сени за ведром и удочками, и товарищи отправились по знакомой дороге к мельнице. Сначала шли нога за ногу, загребая и поднимая столбы пыли по дороге, а потом вздумали бежать наперегонки. Так припустились, что только пустое ведро брякало да удочки за плечами тряслись.
— А ты в Вятке рыбу ловить ходил? — спросил Сережа, когда они уселись на отлогом берегу пруда, около мельницы.
— Ходил, — нехотя ответил Санька и забросил удочку.
— А в Вятке какая рыба водится?
— Да ну тебя с этой Вяткой! Рыба как рыба… У нас в Уржумке окуни, пожалуй, пожирней будут.
И Сережа понял, что Санька хоть и расхваливал Вятку, но по душе ему больше Уржум.
До самого конца июля Санька ни разу не заикнулся больше о Вятке и не вспоминал о своем АВРУ. Только за неделю до отъезда, когда мать вытащила из сундука его форму, он вдруг сказал:
— Эх, кончилось леточко! Скоро мне опять придется в Вятку ехать.
Саня опять уехал в свою Вятку, в АВРУ, а Сережа остался у себя в Уржуме, на Воскресенской, в «Доме призрения».
Через неделю, пятнадцатого августа, должны были начаться в УГУ занятия.
Все говорили, что во втором классе учиться будет потруднее. Прибавят еще один урок — географию, и занятия будут кончаться на час позже.
А по русскому станут задавать не пересказы, как в первом классе, а сочинения. Это значит — надо будет «сочинять», — всё придется выдумывать самому из головы. И всё-таки Сережа шел в класс веселый. Для приютских школа была не то, что для городских. Здесь они иной раз забывали, что они «приютские».
В классе Сережа опять занял вторую парту около окна.
Первый урок был русский. Начался он как обычно: Никифор Савельевич вошел в класс точно так же, как входил в прошлом году. Левой рукой он прижимал к груди толстую папку, а правой рукой быстро размахивал.
Только рубашка у него была новая — не белая, а суровая и вышитая не васильками и ромашками, а маками.
Еще ребята заметили, что Никифор Савельевич за лето очень загорел даже его наголо бритая, словно лысая, голова стала коричневой.
— Ну, друзья, нагулялись, отдохнули? — спросил Никифор Савельевич, отдуваясь, и сам же ответил: — Нагулялись, отдохнули. А теперь будем учиться! Напишите-ка, друзья, сегодня для начала классное сочинение.
Все переглянулись.
— На тему «Наш двор», — громко сказал Никифор Савельевич и уселся за стол.
Ну, это дело не такое уж трудное — написать про школьный двор. Пожалуй, это даже легче, чем пересказ; там запомнить надо, что после чего, а здесь гляди себе в окно и пиши.
Так и начинать сразу можно: «Наш двор не очень большой. В правом углу нашего школьного двора стоит сарай с дровами, а напротив сарая стоят гиганты и рядом трапеция…» — и так дальше, всё по порядку.
Но хоть сочинение о школьном дворе показалось всем очень легким, писали его ребята долго.
А Сережа, который всегда подавал пересказы первым, подал Никифору Савельевичу в этот день работу перед самым звонком, вместе с Филипповым. Никифор Савельевич сложил в стопку голубые тетрадки с сочинениями и взял их с собой домой. К завтрашнему утру он обещал проверить и принести тетрадки.
— Лучшее из ваших сочинений, друзья, я прочитаю вам вслух, — сказал Морозов, выходя из класса.
Наутро Никифор Савельевич вошел в класс и сразу же сказал:
— Послушаем сочинение Кострикова Сергея «Наш двор».
И, раскрыв верхнюю тетрадку, он начал читать так же громко и раздельно, как читал «Вия».
Сочинение удивило весь класс. В нем говорилось, что на школьном дворе под высокими деревьями растет трава и очень много цветов, что площадка посыпана песком. Трапеции, скамейки, гиганты выкрашены зеленой масляной краской, а посреди двора стоят новые, высокие качели с толстыми канатами. Зато про старый сарай и про дрова в сочинении не было ни слова.
Не успел Никифор Савельевич дочитать это сочинение, как школьники, словно по команде, уставились в окна. За окнами был маленький пыльный двор, чахлые пожелтевшие тополя, обглоданные козами, и старые гиганты, на которых ветер раскачивал полусгнившую веревку, завязанную узлами.
— Всё наврал, — пробубнил Чемеков. — Ничего этого у нас нет — ни скамеек, ни качелей.
— А может, будут! — тихо ответил Костриков.
— Будут! — Кто-то из ребят на последней парте фыркнул.
— Хорошее сочинение, — сказал Морозов. — Толково написано!
Смех сразу же смолк.
