— Ты должен выпустить это наружу, — сказал Смид. Его голос был близко, за спиной. Я почувствовал, как подступают к горлу рыдания, но задержал их, проглотил. Я моргнул несколько раз. Комната расплылась.
— Я даже не уверен, что ты хочешь измениться, — продолжал парень. — Я не уверен, что ты вообще когда-либо говорил нам правду.
— Ты сумасшедший, — сказал я. — Все вы совершенно сумасшедшие.
Я сделал шаг вперед, потом обнаружил, что у меня хватает сил сделать второй шаг.
— Я-то думал, все это сложнее, — сказал парень.
Если я сосредоточусь на каждом шаге, подумал я, у меня могут найтись силы, чтобы дойти до двери.
— Тебе придется захотеть пройти Первую ступень, — сказал Смид. — Это единственный способ.
Я не оглядывался. Я не смотрел на других. Я не отрывал взгляда от красной таблички «выход».
— Если ты выйдешь отсюда, — сказал Смид, — ты никогда не исцелишься.
Каждый шаг придавал мне все больше и больше сил, пока каким-то образом я не бросился бегом через коридор, и уже каким-то образом оказался перед столом на стойке регистрации.
— Мне нужен мой телефон, — сказал я.
— Не могу, — сказал администратор, улыбаясь. — Ты знаешь правила.
— Экстренный случай, — сказал я.
— Насколько экстренный?
— Неважно.
Двери аудитории были все еще закрыты позади. Никто еще не шел за мной. Администратор выудил мой телефон из общей кучи и передал его мне. Больше он не улыбался.
Я набрал мамин номер. Она ответила с первого гудка.
— Мама, — сказал я, — мне нужна твоя помощь.
Мы с мамой молчали почти все время, пока ехали домой. Мы все еще не позвонили отцу, чтобы рассказать о случившемся, боясь, что он скажет. Мы не знали, с чего начать объяснения, потому что еще не объяснили ничего друг другу. Но, когда Озарки обступили нас снова, я начал чувствовать знакомое стеснение в груди и вдоль спины, как смирительную рубашку. Я знал: нужно что-нибудь сделать, иначе мы будем продолжать жить так, как жили всегда, жизнью, полной тайн, полной несказанных слов.
— Я никогда не хочу туда возвращаться, — сказал я.
— Они сказали, тебе нужно еще несколько месяцев, — сказала мама. — Может быть, даже год.
Я слышал их беседу с пассажирского сиденья, когда Косби наклонился через потрескавшееся окно машины, чтобы предупредить ее о моем беспорядочном поведении.
— Я даже не уверен, что он хочет, чтобы ему помогли, — сказал он. — Ему требуются по крайней мере еще три месяца. Может быть, ему нужно взять академический отпуск.
Мама вырулила в медленный ряд. Я смотрел, как заросшая травой обочина скользит мимо нас, коричневая от жары и засухи.
— Ты знал, что единственная специальность этого человека — консультант по вопросам брака? — спросила мама. — Почему консультант по вопросам брака учит моего сына быть натуралом?
Заросшая травой обочина прервалась, открывая голую полосу сухой красной глины. Слепящий красный цвет, кровоточащая рана.
— Забей, — сказал я.
— Что ты сейчас сказал? — спросила мама.
Я нашарил перед собой пластиковую подушку безопасности, вцепился ногтями в трещины и потянул на себя. Я хотел, чтобы подушка раздулась, отбросила меня назад, как можно дальше. Я представлял, что это грудь моего отца: его сердце разбухает, взрывается, сдувается. Я жаждал боли Т., стыда С., гнева Дж. Я жаждал уничтожить каждый нерв, связанный с моей кожей.
Мама свернула на обочину, подняв позади клуб пыли. Машины летели мимо, сигналя, круто меняя направление, виляя вдоль толстой двойной желтой линии.
— Что происходит?
Я глубже вцепился в трещины. Я смаргивал слезы, но не собирался плакать. Красная глина за окном дразнила меня. Горы собирались обрушиться на крышу нашей машины. После нескольких минут я наконец прекратил попытки и сдался. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.
Мама затихла рядом со мной, часто дыша.
— О Господи, — сказала она. — Ты убить себя собираешься?
Вопрос был довольно простым, но из моего рта вырвался резкий животный крик. Я подтянул колени к груди и прижался боком к двери, щекой к твердому стеклу.
— О Господи, — повторила она. — Мы прекращаем все это сейчас же.
Она восприняла это как «да», единственное свидетельство, которое ей было нужно, чтобы закончить мои сеансы терапии «Любви в Действии». Она услышала это «да», но у меня уже был дар, которого никто и никогда не мог отнять. Я был жив, и теперь у меня было преимущество — я знал это. Я был жив, и это все, что мне было нужно.
