— Это, может, самые чистые существа! Они выбрались принять душ — лёгкий дождик. Сильный дождь, какой-нибудь ливень — не для них! И вообще! Червячки — это чернорабочие. Шахтёры. Они всю жизнь под землёй. Перерабатывают почву. Делают её рыхлой. Удобной для растений.
Она говорила и всё время наклонялась. Подбирала новых и новых. А набрав полную ладонь, бросала на землю.
— Им не больно? — спросил я.
— Нет! — весело ответила Бабушка. — Они вообще совершенно замечательные! Например, земляного червячка можно разрезать надвое. И каждая половинка будет жить дальше. Они совершенно слепые, но всё прекрасно чувствуют. Когда холодно — засыпают, а потеплеет — просыпаются. Червячьему роду — миллиарды лет. Они живут на земле намного дольше человека!
— И нас еще съедают! — это произнес Папа. Без всякого, при этом, выражения.
— Как это? — спросил я наивно.
— Ну как? — ответил он. — Там, под землей! Мы же все там окажемся.
Что-то я раньше на такие темы не рассуждал. Спросил:
— И я?
Папа закашлялся, а Бабушка выпрямилась с полной ладошкой розовых червячков и воскликнула:
— Только человеку, как они живут, жить всё-таки не стоит!
Тут они оба замолчали. Что делал Папа у меня за спиной, я не видел. А Бабушка по-прежнему наклонилась в своем поношенном пальто к асфальту. Сказала совершенно неожиданно:
— Во всяком случае, я им не дамся.
— Как это? — удивился теперь Папа из-за моей спины.
— А вот так, — ответила она, распрямляясь и весело глядя на него. — Завещаю тебе меня сжечь.
Я тоже хотел спросить: «Как это?», но Папа меня опередил:
— Тогда и меня! — воскликнул он.
— Ну и договорились! — слегка сердито сказала Бабушка. — Завёл, называется, разговор!
Теперь всё-таки настала моя очередь.
— С кем это вы оба договорились? — спросил я. — И о чём? С червячками, что ли?
— С ними как раз не договорились, — буркнула философская Бабушка. — Друг с другом, наверное. А может, с тобой.
И весело посмотрела на меня, рукой махнула: мол, поезжай.
И я поехал по асфальтовой дорожке между берёз и невысоких фонарей, где горели неяркие лампочки.
Я очень хорошо запомнил это время: конец апреля.
Тепло. Над землёй лёгкий, такой кисейный туман. А сквозь него на нас смотрит тонкий-тонкий, будто только выкованный серебряный месяц.
Он смотрит на нас ласково, нежно — ведь все мы для него, наверное, маленькие несмышленые существа, не знающие ничего самого важного — люди старые и малые, червячки, вылезшие было принять душ из дождика, который взял и перестал, птицы, поющие на разные голоса.
Мы гуляли допоздна по асфальтовой дорожке. Пока месяц станет резким и ясным на фоне тёмно-синего неба, а птицы вдруг все разом возьмут и замолкнут.
Бабушка шептала нам с Папой:
— Подойдите. Послушайте.
Мы стояли, затаив дыхание. Дожидались волшебного мгновения. Когда вдруг и враз умолкли все птицы.
Настала тишина.
Потом вернулась Мама.
Она очень странно приехала из заграничного отпуска. Позвонила Папе по мобильнику. И он вышел из дома в сад, чтобы никто не слышал его ответов. Или вопросов?
Оказалось, что Мама уже в городе. Ночует в нашей квартире, потому что ей очень некогда. Обещала приехать, как только освободится.
Эти ее слова передал мне Папа. Он присел на краешек моей кровати. И выглядел очень расстроенным. Каким-то разбитым. Потом и вовсе повесил голову.
— Не горюй, — сказал я ему. — Вдруг и правда, что-то такое у неё срочное. Она же всё-таки — ого-го!
Я хотел его рассмешить. Но он только грустно повторил:
— Ого-го!
Мама приехала через два дня, с порога стала громко смеяться и рассказывать, что сдавала какой-то отчёт. Почти экзамен.
Ко мне вошла с ворохом подарков — несколько пакетов сразу протягивала перед собой. Но я протянул руки не к ним, а к ней, чтобы обнять. Она почему-то не поняла. Она всё пакеты мне протягивала.
Потом мы стали разговаривать. Вчетвером. Но это просто так говорится, потому что Папа и Бабушка молчали, а я слушал. Говорила только Мама.
Она рассказывала про море, и Бабушка вздыхала, а я знал, о чём: вот бы туда нашего Мальчика. Она ведь без Мамы не раз повторяла эту фразу.
Мама рассказывала про кипарисы — такие высокие стройные деревья, про рестораны и кого и как она там повстречала.
Получалось так, что она везде была одна, ну я и спросил:
— Почему же ты не взяла Папу?
Но он не дал ей ответить:
— Что значит — «не взяла»? — возмущенно сказал он, не глядя на меня, а значит, и не мне отвечал. — Я же не чемодан. Не зонтик, например. И кто бы остался с тобой? — наконец взглянул на меня.
— Ну и его взяла бы! — пробурчала Бабушка.
— Ну ладно вам, ладно меня пилить! — воскликнула Мама каким-то уравновешенным, хотя и громким голосом: — Мы и так тут все засиделись. Считайте, я проложила дорожку! Узнала! Теперь поедем все.
— Когда? — спросил я, наверное, от имени всех.
— Как только ты поправишься! — воскликнула Мама. — А то ведь может наступить осложнение.
После этих слов я постарался натянуть на себя одеяло. Спрятаться. Как от тех, похожих друг на друга, братьев-разбойников.
