Клейменову он узнал сразу. Выйдя из вагона, она долго смотрела вдоль перрона, потом отошла в сторону, остановилась почти рядом с Логвиновым и, поставив у ног клетчатый чемодан, снова посмотрела вдоль состава. Лицо, сначала радостное и возбужденное, по мере того как она искала и не могла найти Вышемирского, становилось озабоченным и растерянным. Проходили минуты. Она не решалась уйти, но и оставаться не было никакого смысла. Перрон опустел.
Логвинов сделал шаг вперед.
– Клавдия Степановна, разрешите вас проводить?
Как ему самому показалось, он неуклюже предъявил свое служебное удостоверение.
Ее тонкие брови вопросительно поднялись вверх, губы автоматически сложились в дежурную улыбку, но глаза все еще жили другой мыслью; она не видела инспектора и вряд ли слышала, о чем он говорит.
– Пойдемте, у меня здесь машина. – Логвинов поднял чемодан.
– Не понимаю, – пробормотала Клейменова, но послушно пошла за ним к выходу. Так же послушно, не задавая вопросов, дождалась, пока он откроет заднюю дверцу машины, и лишь перед тем, как опуститься на сиденье, попросила: – Подождите минутку.
Посмотрела в сторону троллейбусной остановки, потом в сторону стоянки такси, надеясь в последний момент разглядеть в сутолоке знакомую фигуру.
Сотниченко сел за руль, подождал, пока Клавдия Степановна захлопнет за собой дверцу, и включил зажигание. В зеркальце прямо перед собой он увидел повернутое в профиль женское лицо. «Удобная позиция», – мельком отметил он.
Машина развернулась на привокзальной площади, нырнула в проезд под железнодорожной веткой и выехала к развилке. Логвинов еще раз взглянул в зеркальце. Он решил ехать в объезд и свернул направо. Улица шла параллельно оживленной транспортной магистрали, и встречные машины попадались сравнительно редко.
– Я слушаю вас, – напомнила о себе Клейменова.
– Клавдия Степановна, два дня назад скончался Иван Матвеевич Вышемирский…
Сзади не раздалось ни звука, но посмотреть в зеркало Логвинов не решился. «Вот тебе и позиция!» Он прислушался к глухому урчанию двигателя.
Пауза длилась бесконечно долго. Их с грохотом обогнал огромный грузовик. Из выхлопной трубы вырывались сгустки черного дыма, над правым колесом тревожно мигал малиновый фонарик.
– Он не успел получить вашей телеграммы. – Слова повисли в воздухе. – Она пришла на главпочтамт, когда профессора уже не было в живых. Сегодня его похоронили…
Снова молчание. Логвинов, словно делая что-то запретное, скосил глаза на прямоугольник зеркала. В темноте смутно белели пальцы, закрывающие верхнюю часть лица.
– Как это случилось? – раздался хрипловатый голос.
– Сердце. Через несколько дней после вашего отъезда ему стало плохо. – Логвинов переключил скорость. – Есть подозрение, что после его смерти в доме совершена кража. Существует много неясных моментов, которые мы сейчас выясняем.
– А его сын?
– Он исчез, уехал куда-то.
Логвинов ждал реакции Клейменовой. Она молчала.
В зеркальце вспыхнул огонек сигареты, на мгновение осветив красноватым светом мокрое от слез лицо.
– Мы ждали вашего приезда. – Он притормозил на желтый свет.
Светофор успел перейти на красный, затем на желтый и зеленый, когда раздался неровный голос Клейменовой:
– Это он! Его вина! Его вина! Он всю жизнь приносил отцу одни неприятности!
Она замолчала.
– Понимаю, вам нелегко, Клавдия Степановна, – мягко сказал инспектор. – И наши вопросы не принесут облегчения. Но поговорить нам необходимо. – Он уже принял решение: в таком состоянии нельзя везти ее в милицию. – Я задам вам несколько самых необходимых вопросов, хорошо?
Следующая вспышка на кончике сигареты была ему ответом.
– Когда вы последний раз виделись с Иваном Матвеевичем?
– Перед отъездом, – донеслось сзади.
– В день отъезда? – переспросил он и, скорее догадавшись, чем услышав ответ, уточнил: – Значит, двадцать второго августа. Он вас провожал?
– Да, на вокзал.
– Вы не получали от него писем?
– Нет.
– А сами писали ему из Пятигорска?
– Нет, только дала телеграмму.
– «Если сможете, встречайте», – это из вашей телеграммы, Клавдия Степановна. «Если сможете». – Он подчеркнул эти два слова. – Вы сомневались, что Вышемирский вас встретит?
Огонек в зеркале переместился куда-то вниз.
– Это важно?
В колеблющемся свете Логвинов заметил две глубокие складки, перечеркнувшие ее лоб. «А черт его знает, что тут важно, а что нет», – подумал он.
Они проезжали мимо ярко освещенной витрины продуктового магазина, и Логвинов отчетливо увидел сморщившееся, как от боли, лицо Клейменовой.
– Остановите машину, – попросила она.
Он резко вывернул руль вправо и остановился.
– Вы расскажете нам только то, что сами сочтете нужным… – начал он, но в это время с заднего сиденья послышались приглушенные рыдания.
До него доносились лишь отдельные слова, обрывки фраз.
