Мы спустились с горы по тропинке, потом вышли на широкую дорогу из белого туфа, по которой сновали женщины в цветастых платьях, мужчины в белых брюках, ослики, тяжело груженные корзинами с овощами и фруктами.
Мама Тина встречала знакомых.
— Ты, видно, торопишься? — спрашивали они.
— О да, — отвечала она, — я хочу поспеть хотя бы к концу службы в церкви.
Мы оставили большую дорогу. И долго пробирались по тропинкам среди полей сахарного тростника; потом оказались под высокими деревьями; потом шли вдоль железной дороги и пересекали мостики без парапетов. Как я ни старался, расстояние между мной и мамой Тиной все увеличивалось. Я начинал бояться, что она бросит меня здесь и я заблужусь, потому что нам больше никто не попадался навстречу, а мама Тина шла себе вперед, совсем позабыв про мое существование, разговаривая вполголоса сама с собой. До меня доносилась лишь барабанная дробь ее пяток.
Я остановился, в отчаянии крикнул: «Мама Тина!» — и разразился рыданиями.
Бабушка обернулась, удивленная моим криком и слезами. Она как будто только теперь вспомнила, что я следую за ней. Я догнал ее с виноватым видом.
Тогда она подняла меня и посадила к себе на плечи. Наше путешествие продолжалось куда более приятным образом.
Паперть церкви запружена народом. Большинство пришло из деревни, как мама Тина. Почти все босые. На женщинах такие же платья, как у мамы Тины. Я ничего не вижу за толпой. До меня доносятся звон колокольчика и жалобно поющие голоса. Потом я слышу неподалеку звяканье монеток, падающих одна на другую. Мама Тина нагибается ко мне и говорит, что это монах делает сбор.
— Он поднесет к тебе маленькую коробочку, чтобы ты опустил в нее одно су, — объясняет она потихоньку, — не забудь при этом наклонить голову. И не бойся.
Когда раздался звон во все колокола и толпа повалила из церкви, мы вошли наконец внутрь.
Мама Тина вела меня за руку. Она поспешно преклоняла колени перед разными фигурами, стоявшими в нишах или на подставках, украшенных цветами.
Иногда она становилась на колени, шепотом приказывала мне делать то же самое и молилась. Так она поступала перед двумя или тремя из этих личностей — по-видимому, ей они нравились больше других, но я не находил в них ничего особенного. Больше всего меня удивил субъект, прибитый гвоздями к кресту. У него была борода и длинные волосы; он был почти голый и такой худой, что ребра просвечивали. Он напомнил мосье Медуза, лежащего на голой доске в своей хижине. Его поза на кресте была так же неудобна, как поза Медуза… А ведь он, кажется, был не негр…
Мама Тина несколько раз обошла рынок. Площадь, заваленная мешками, корзинами, горами овощей и фруктов, кишела людьми. Мама Тина брала щепотку маниоковой муки из каждого мешка, пробовала, торговалась и проходила дальше. Она немало перепробовала, прежде чем купила две кружки муки. Потом она возобновила свой обход, поднимала и ощупывала иньямы, долго сомневаясь, прежде чем купить одну штуку. То же повторилось и с авокадо. А потом с толоманом и, уж конечно, с кочнами капусты.
Но я за ней не ходил. Она поставила свою корзину под деревом на краю площади и посадила меня рядом. Она возвращалась со связкой лука, подсчитывала, сколько осталось денег, раздумывала, снова уходила.
Свои покупки мама Тина завершила четвертью фунта мяса для супа, соленой рыбой, сахаром и жиром.
Наконец она принесла мне ломоть хлеба с горячей колбасой. Я очень проголодался и съел его с аппетитом. Сама она не ела ничего, по своему обыкновению выпив утром одну только чашку кофе. Пока я завтракал, она снова исчезла и вернулась со свертком под мышкой.
— На плантации ты наберешься бог знает чего, — сказала она сердито. — Пойдешь в школу. Там ты научишься, как вести себя, сможешь подписывать сам свое имя. Господь вразумил меня сберечь присланные твоей матерью деньги. Я купила материи тебе на школьный костюмчик.
Идти обратно было гораздо приятнее.
Мама Тина с корзинкой на голове шла медленно и, как всегда, рассказывала, что она сегодня сделала и что собирается сделать дальше. А собиралась она определить меня в школу. Прячась от солнца в ее тени, я шел и мечтал о лошадке из карамели, которую она мне купила и несла в корзине, пообещав отдать после возвращения домой.
Это был замечательный день, чудесное путешествие!
Потом потянулись будние дни в полях, понедельники у реки.
Мама Тина в своих монологах часто поносила какую-то мазель Леони́, которая все никак не сошьет мне костюм.
Она все чаще жаловалась, что я доставляю ей чересчур много хлопот, ибо настал период дождей и она не знала, куда меня девать. Когда мы были в высоком тростнике, она устраивала мне нечто вроде гнезда из своей корзины и переплетенных листьев, которые более или менее защищали меня от дождя. Но если мы оказывались в молодом тростнике, укрыться было негде. Тогда она сердилась. Она переставала работать, опрокидывала корзину на голову, как огромную шляпу, покрывала ее листьями и крепко прижимала меня к себе, бормоча слова, от которых мне хотелось плакать.
