В общем, это назвали убийством.
Интересное слово — manslaughter. Звучит как man's laughter.[48] И оба выражения окрашены в одинаковые оттенки синего, точнее, голубого, словно молния, и у обоих запах шалфея и фиалок. Теперь и он, как Бен, тоже видит слова в цвете. В конце концов, он ведь занял его место. И отныне все — дар Бена, его будущее и его цвета — принадлежит ему, Брендану.
Правда, некоторое время он к этому приспосабливался. Сначала его целыми днями тошнило. Собственный живот казался ему какой-то бездонной ямой, а голова болела так, словно он вот-вот умрет. Он понимал, конечно, что в известной степени заслужил это. Но с другой стороны, часть его «я» злорадно ухмылялась, затаившись глубоко внутри. Это напоминало трюк злого волшебника. Брендан ни в каком преступлении повинен не был и все же втайне был виновен в убийстве.
Но и теперь ему чего-то не хватает. Насилие по-прежнему ему недоступно, что несколько нечестно, учитывая степень его гнева. Без ядовитого дара зеркальной синестезии все было бы возможно. Мыслит он ясно и объективно. У него нет совести, которая тревожила бы его. Самое страшное таится в его мыслях — стоит глазом моргнуть, и он воплотит их в жизнь. Но тело отказывается ему повиноваться. И лишь в своих придуманных историях он действует поистине безнаказанно. Только в них он по-настоящему свободен. В жизни же за это сладостное ощущение победы ему всегда приходится расплачиваться — тошнотой и жестокими страданиями; недаром ведь и за дурные мысли приходится платить сполна…
Мать по-прежнему держит наготове кусок электрического провода. Теперь, конечно, она не пользуется им. Предпочитает действовать кулаками, зная, что сын никогда не даст сдачи. Но он мечтает об этом куске электропровода и о тех фарфоровых собачках, которые так тоскливо пялятся на него со своей стеклянной полки. Провод можно аккуратно обвить вокруг ее шеи раз шесть или семь, после чего придет очередь и стеклянной полки с фарфоровыми собачками, и уж у них-то, черт бы их побрал, не будет ни малейшего шанса уцелеть…
Эта фантазия вдруг снова вызывает в нем раздражение, и в горле моментально возникает знакомый привкус. Тот самый, который теперь и ему пора бы узнавать сразу: солоноватый, тошнотворный, от которого пересыхает во рту, как от страха, а сердце начинает биться и метаться, точно выброшенная на берег рыба.
Снизу доносится голос матери:
— Кто там?
Вздохнув, он откликается:
— Это я, мам!
— Что ты там делаешь? Тебе пора пить свой напиток.
Выключив компьютер, он тянется к наушникам. Он любит музыку. Музыка для всего на свете создает особый контекст. Он постоянно носит айпод и давно уже научился делать вид, что внимательно слушает мать, однако думает при этом о своем, уносясь мыслями в неведомую даль под аккомпанемент тайного саундтрека к его собственной жизни…
Он спускается вниз.
— В чем дело, ма?
Он видит, как бесшумно двигается ее рот. В ушах у него поет Человек в черном, Джонни Кэш, голос у которого такой старый и надтреснутый, словно он уже умер…
И Брендан чувствует внутри чудовищную пустоту, эта пустота поглощает его целиком, и остается лишь одно мучительное и страстное желание, удовлетворить которое не может ничто — ни еда, ни любовь, ни убийство; оно подобно той змее, что намеревалась проглотить весь мир, но в итоге проглотила собственный хвост.
И он знает — понимает в глубине души, — что его время настало. Время прибегнуть к своему целительному средству. Время совершить наконец то, о чем он так страстно мечтал в течение последних сорока лет — практически всю жизнь: прибить к мачте свой флажок и повернуться к врагу лицом. Что ему, собственно, терять? Очередную порцию витаминного напитка? Или свою империю грязи?
