Отпустив визитера, Фаравиндад отправился в свою спальню и ждал там до позднего вечера Нандини. Он совершенно забыл, что уже много часов не ел и не пил. Единственное, что он хотел сейчас услышать от супруги – «Хилай успокоилась». Он не мог пойти к дочери, так как понимал, насколько сейчас ей больно и неловко за услышанные слова. И чем больше он понимал, что нельзя ходить, чем больше ощущал ее горечь обиды и стыд, тем более ему хотелось до нее достучаться. Но, зная свою дочь, он понимал, что надо дождаться Нандини, чтобы понять, готова ли дочь к спокойной беседе. Он хотел сам себя обмануть, но в глубине души понимал, что она так легко не сможет утихомирить свою бурю чувств и эмоций. И единственное, на что он рассчитывал, что этот молодой человек, чьи волосы на закате летнего и осеннего солнца отдавали рыжиной, окажется настолько же храбрым по отношению и к терновому забору той темноты, что его отец вокруг него вьет. Конечно, они с Нандини видели молодых людей уже много раз и не первый год в дальнем углу их сада. Видели, как их Хилай вдруг настолько повзрослела, что может перепрыгнуть через забор и убежать из дома по зову своей души. Что у нее выросли настолько сильно крылья, что вот-вот она улетит из их дома. Но никогда эту тему не поднимали, ни между собой, ни с ней. Они терпеливо ждали, когда ее жених придет. Придет не один и не через забор.
Нандини, догнав Хилай у порога ее комнаты, вошла вместе с ней и села рядом на кровати. Хилай все эти два с половиной часа лежала на своей кровати лицом к подушке, словно спрятавшись от стыда всего мира, и плакала. Ее переполняла целая гамма эмоций. Невозможно было разобрать, которая из них самая жестокая и которая больше всех по весу. Но обида и злость на себя за унижение отца, пожалуй, ей казались самыми сильными. Мама молча просидела до тех пор, когда она сама поднялась, села на кровать спиной к маме и сказала:
– Мам, пожалуйста, иди к папе. Посмотри, как он. А я сейчас буду спать. Не хочу встречаться с папой сегодня. Мама, пожалуйста, обними его за меня и передай, что я его люблю. Но встретимся мы завтра.
Нандини поцеловала дочь в голову сзади и попрощалась до утра. Придя к Фаравиндаду, она передала слова дочери. Они оба понимали, что Хилай просто стыдно, хотя сами не испытывали ни капли унижения за поступки своей дочери. Но ее чувства и желания не были обесценены. Они решили просто дождаться утра.
Исмаил по приезде домой к самому ужину выдал все, что было, членам семьи. Он высказал все свои мысли, утаив только свое восхищение семьей Хилай. По окончании их беседы Илан спросил, видел ли отец Хилай.
– Я общался только с ее отцом, – ответил Исмаил, увернувшись от прямого вопроса. Он не хотел, чтобы Илан тут же побежал к ней, узнав о том, что девушка осталась в таком печальном настроении.
Илан решил, что завтра сам пойдет к ним. Отец же, прочитав его мысли, сразу отрезал:
– Илан, ты больше никогда к ним не пойдешь. И с девушкой ты встречаться не будешь. А если ты ослушаешься, то мне легче больше не жить на этой земле от стыда за твой поступок.
Илан погрузил свои пальцы в волосы, проводя ими по вискам, и ощутил дурное головокружение. Чтобы не упасть, он сел на стул, немного пришел в себя, встал и пошел к себе в комнату.
На следующее утро Хилай пришла на завтрак, стараясь всем своим видом показать, что она в порядке и как будто ничего особенного не произошло. Фаравиндад понял, что разговор с ее стороны не состоится. Поэтому решил сам начать:
– Хилай, ты помнишь, я всегда тебе говорил, что в твоей жизни все будет только так, как ты сама этого хочешь?
Девушка уже опустила голову и готова была вновь начать плакать. Чтобы сдержать слезы перед родителями, ей понадобились титанические усилия подавить этот злосчастный ком, который то и дело поднимался аж к самой глотке и нарушал ее покой. Увидев это, Фаравиндад понял, что этой фразы достаточно, чтобы донести смысл вчерашней встречи до дочери. Далее он тихо доел свой завтрак и, попрощавшись обычной манерой, отправился вновь в командировку на три дня. Впервые в жизни все члены его семьи были рады его отъезду, равно как и он сам.
Прошло несколько дней, Хилай уже получила весть от Илана, что пока не может с ней встречаться и, успокоившись за молодого человека, жила текущим стеснением перед отцом. Хилай решила просто ждать. Однажды он сам придет. Не может быть, чтобы это длилось долго, так не бывает.
Так проходили сначала дни, потом недели, месяцы, учеба уже шла почти два месяца. Незавершенная последняя картина Илана так и стояла в ее шкафу, ожидая своего часа. Она каждый вечер доставала ее и проводила пальцами по высохшим краскам, и с пониманием ощущала их безжизненность, их черствость. Она представляла, что однажды и она сама вот так высохнет, не дождавшись длинных, тонких, нежных пальцев своего художника.
