— Эти друзья — такие же, как ты, донкихоты. Дон Кихот — прекрасная фигура, но он никогда не мог переделать Зеленая поляна и вылетевшие из-за кустов кавалеристы вспомнились Серёже. Он даже улыбнулся: «Не метод?» Но сказал он о другом: — Мой дед был красным конником. Он переделывал мир. Дядя Витя наклонил голову. — Знаю. Прекрасно знаю. Ты можешь им гордиться… Но, извини меня за откровенность, если рассматривать его как отдельную личность, он тоже был донкихотом. Вечно чего-то добивался, вечно спорил с начальством. Как шашкой рубил. Мог бы генералом стать, а столько лет просидел в командирах эскадрона… Дядя Витя вдруг замолчал. Испугался, кажется, что увлекся спором и сказал лишнее. — Ты извини. Ты, может быть, этого не знал. Не надо было говорить. Но, в конце концов, ты не маленький. Очень спокойно Серёжа сказал: — Генералов тогда не было, были комбриги. Он бы, может, и стал им, если б не умер так рано… А командир эскадрона — это разве плохо? Главное, он был красным конником. — Конечно. Только если бы он не горячился, он мог бы принести гораздо больше пользы. — Он горячился потому, что был против несправедливости, — упрямо сказал Серёжа. Дядя Витя помолчал, прошелся по комнате, бухнулся на диван, потянулся. И, будто начиная новый разговор, обратился к Серёже: — Послушай. Абсолютно хорошей жизни не было и никогда не будет. Всегда останутся дураки, карьеристы, себялюбцы. Может быть, потом их станет меньше, но совсем они не исчезнут. В мире всегда есть добро и зло. И все на свете зло не уничтожить. Поэтому надо рассчитывать силы, жить как все, а не воевать с целым светом. — Я и не воюю со светом… — Воюешь. А зря… Кстати, что за сцену ты устроил в кинотеатре «Спутник»? Татьяна Михайловна упоминала. — Никакой сцены не было. Просто контролерша одного мальчика не пускала, маленького. У них там целая группа пришла и девчонка-восьмиклассница, вожатая. Контролерша стала считать, а со стороны тоже лезут. Кто-то из безбилетников проскочил, а на того мальчишку билета не хватило. Он заревел, а она все равно не пускает. Я говорю: «Он же вместе со всеми, он не может быть безбилетником», а контролерша давай кричать… — А зачем тебе нужно было вникать в это дело? У мальчика была вожатая. — Да ну… вожатая. Сама чуть не ревет… Я тогда пошел к администратору. — И добился чего-нибудь? — Добился… Жуликом обозвала и обещала в школу позвонить. Я говорю: «На здоровье». Пошел и отдал тому парнишке свой билет. При чем же здесь сцена? — Очень благородно, — сказал, дядя Витя. — Но что от этого изменилось в мире? — В мире? Я не знаю… Он обрадовался. — Мир обрадовался твоему благородному поступку? — Мальчик обрадовался. Побежал в кино. — А ты остался без билета, — усмехнулся дядя Витя. — Нет, я понимаю, билет — не потеря. Но ведь каждый раз так поступать не будешь. — Это было всего один раз, — раздраженно сказал Серёжа. Ему стал надоедать разговор. Пустой какой-то. Дядя Витя, кажется, решил переменить тему. — Пока тебя не было, приходил один мальчик, твой товарищ. Митя, кажется… Мы с ним посидели, побеседовали. Он рассказывал о клиперах. Прекрасный знаток. И очень интересные вещи говорил. Оказывается, клиперы не спорили с морем, не вспарывали волны. Они вписывались в морскую стихию — как бы сами делались частью океана. И летели вместе с волнами и ветром. И это было прекрасно, гармонично… Вот и человек должен так же вписываться в общую жизнь, не вспарывать ее своим характером, как форштевнем. Должен поверить жизни, как парусник волнам и ветру. Тогда ему бури не страшны. И гордости и красоты он тоже не потеряет. Серёжа вспомнил большую фотографию в Митиной комнате: английский клипер «Катти Сарк», летящий среди белых гребней и облаков. Это было здорово! И все-таки… «Одно дело корабли, другое — люди, — подумал Серёжа. — И кроме того, Митька сам говорил, что попутный ветер — не всегда самый лучший». — Неправда, — сказал он. — Корабли ходили и против ветра. Дядя Витя победно улыбнулся. — Ходили. Но не в лоб, дорогой мой. А вот так! — Он ладонью выписал в воздухе змейку. — В лавировочку, в лавировочку. Серёже стало обидно за Митины корабли. — Они не виноваты, — сердито сказал он. — У них были только паруса. А человек скорее уж похож на корабль с турбиной. Он может идти как хочет. Дядя Витя присвистнул: — Ну, брат, да ты прирожденный оратор. И спорить с тобой, конечно, трудно. У тебя целая философия. Серёжа пожал плечами. — Я не знаю, что такое философия. Мы еще не проходили. — Еще придется пройти, — пообещал дядя Витя. — В вузе без этого не проживешь. — В вуз я могу и не попасть. Из-за характеристики, — поддел Серёжа. — Вы уж скажите мне сейчас, что это такое. Дядя Витя, видимо, решил, что спор надо кончать. Он даже обрадовался вопросу: можно поговорить о другом. — Видишь ли… Философия — это наука… «Знаю, что не птица», — мысленно вставил Серёжа. — Самая общая наука. У нее много определений. Но если говорить попроще, это общие законы развития природы, общества. Особенно это важно для жизни людей. Для всех и для каждого… «А в жизни случается всякое», — вспомнил Серёжа. Вспомнил солнечный зал, Димкины сияющие глаза, хрипловатый голос директора… Он перебил дядю Витю: — Скажите, а у Ленина тоже была философия? Дядя Витя умолк на секунду и тут же вдохновился, как оратор, услышавший из зала интересный вопрос: — А как же! Это главные законы нашей жизни! Вот ты станешь постарше… И опять Серёжа перебил его: — Постарше — это потом. А я сейчас хочу знать: по этой философии разрешается, чтобы вот так, — он помотал в воздухе ладонью, — в лавировочку? Дядя Витя молчал довольно долго. Он смотрел на Серёжу сначала растерянно, а потом с интересом. — Ну, дорогой мой… — начал он в конце концов. — Надо бы тебе стать немного поскромнее. Должен заметить, что сравнивать себя с Лениным… — Я не сравниваю, — тихо сказал Серёжа. — Только вот видите… У меня значок. А на нем Ленин. Есть такая организация — юных ленинцев. Сегодня в нее Димку принимали. И меня когда-то приняли. Мы обещание давали. Понимаете? И он ушел из комнаты. …Поздно вечером, за ужином, дядя Витя, поглядывая на Серёжу, сказал: — Сергей сегодня разгромил меня в философском споре. Блестяще. Если он сражается на рапирах так же, как спорит, его ждет олимпийское будущее. — Будущее — это ладно, — откликнулся папа. — А как дела в настоящем? В частности — с алгеброй? По-моему, давняя и единственная пятерка не внесла существенных изменений? — Не внесла, — признался Серёжа. — Я учу, учу, говорю — спросите, а меня не спрашивают. — «Не спрашивают», — хмыкнул отец. — Раньше бы учил. Голова твоя два уха… В философских спорах побеждаешь, а в простых уравнениях — как корова в болоте… Вот не пущу в Севастополь, будешь знать. Это он, конечно, просто так сказал, но Серёжа все-таки слегка испугался. — Что ты, папа! Я же зубрю изо всех сил. — Мы вместе позанимаемся, — пообещал дядя Витя. — А что касается спора… Кое в чем, Сергей, ты все-таки неправ. Нельзя высокие принципы применять к жизненным мелочам. А ты, дорогой мой, в каждую стычку рвешься, как на штурм Зимнего. Серёжа не ответил. Он вспомнил, что алгебра в самом деле еще не готова, а завтра Антонина Егоровна может спросить. А кроме того, надо еще просто посидеть и подумать. Вспомнить весь день. Есть в этом дне случай, который как заноза. Скандальный разговор с Гармашевой. Зря он с ней связался. Глупостей наговорил всяких, с Сенцовым сравнил. Она же девчонка… Конечно, сама виновата, но в прежние дни Серёжа даже не стал бы с ней спорить. Просто обошел бы молча. А сейчас что-то не так.
