«А ничего! — зло сказал себе Рыжик. — Просто лес. Такой же, как днем, только… только забыли включить фонари, вот…» — И даже хихикнул про себя. И при этом шагал по устилавшей почву сухой хвое — широко, решительно и равномерно. Почти вслепую огибал выскакивавшие к лицу толстые и тонкие прямые стволы. Он даже немножко гордился, что не сбавляет шага. Шел и расталкивал страх, как черный липкий кисель.
Иногда Рыжик на несколько секунд закрывал глаза и шел, вытянув руки, натыкаясь ладонями на деревья. С закрытыми глазами можно представить, будто ты не в лесу, а у себя в комнате. Раз не вижу — значит, не боюсь. Но скоро глаза раскрывались сами собой, хотели различить вокруг
Наконец он остановился. «Надо же сверить курс…» Крохотным фонариком-брелком Рыжик посветил на запястье. Часики показывали без пятнадцати двенадцать, а разноцветная стрелка компаса под стеклом-каплей ничего не показывала, дергалась, как сумасшедшая. И Рыжику (глотая удары сердца и замирая) пришлось целую минуту ждать, когда она успокоиться. Успокоилась, показала наконец, что все правильно. Синий кончик смотрел назад, красный вперед. Значит, юг — впереди! И там шоссе. Машины, люди, свет…
Но пока до тракта было почти двенадцать километров. «По-морскому примерно шесть с половиной миль, — машинально подсчиталось в голове у Рыжика. — Как от базы до Шамана…» Но там, под солнцем, под хорошим ветром, с надежным экипажем это час пути, а то и меньше. А здесь? Рыжик понимал, что путь по лесному бездорожью, в темноте, займет часа четыре. И эта ночная, полная черных деревьев и зарослей даль теперь вдруг словно распахнулась перед ним, ахнула, ужаснула своей громадностью. Рыжик выключил фонарик — показалось, что свет привлечет каких-то существ. Не диких зверей (известно, что из здесь нет), а неведомых обитателей сумрака. Тех, кто подкарауливают городских, впервые оказавшихся в ночном бору мальчишек…
Очень захотелось опуститься на корточки, натянуть на голову подол свитера и заскулить, выпрашивая пощаду у таинственных жителей тьмы.
Рыжик не сел и не заскулил. Он сжал кулаки и снова замаршировал на юг.
…И он шел, шел, шел, цепляя плечами тонкие и толстые стволы. Долго ли? Сам не знал…
Сперва среди больших деревьев не было подлеска, только трава, она путалась в кроссовках. Иногда мягко хлестали по ногам папоротники. От них (а может, и не от них, а отовсюду) пахло бабушкиными лекарствами. А еще темнота пахла сосновой корой и ладаном — как в церкви, куда Рыжик изредка водил бабушку. И много еще чем — таинственным и неведомым…
Страх уменьшался…
Он, этот страх, теперь не сидел внутри у Рыжика, а был где-то снаружи. Не далеко, но и не вплотную. Можно было не думать о нем каждую секунду, пускай живет сам по себе. А еще к Рыжику постепенно приходило понимание: чтобы не бояться леса, надо сделаться его частью. Не вздрагивать, не замирать, а как бы раствориться в лесном космосе, стать вроде листика или мелкого цветка, что смутно светятся среди травы. Стать
Правда, растворение, получалось не совсем. Что-то вдруг зашумело над головой, невидимо унеслось за вершины. Рыжик охнул, присел, с минуту обмирал на корточках и ждал, что сердце выпрыгнет сквозь свитер, укатится в папоротники. Потом сообразил: «Это, наверно, филин или сова… Ну, не баба же Яга, трус ты несчастный…» Однако думать про бабу Ягу (даже со словом «не») тоже было страшно. Тогда Рыжик решил укротить скачущее сердце. Если и не успокоить совсем, то хотя бы вогнать беспорядочное прыганье в ритм привычного барабанного марша. И он двинулся дальше, отмеряя шаги под мысленный «Марш-атаку»:
И дальше:
Он даже ощутил в ладонях гладкие послушные палочки. И, снова отключась от страха, стал вспоминать на ходу, как сделался барабанщиком.
…Ну, конечно, не сразу сделался. Сперва учили. Видели ведь,
— Хочешь попробовать?
— Ой… а можно? — выдохнул Рыжик, не веря чуду.
