Родители перевели Жека в класс, где учился Словко. Через полгода Словко доказал барабанщикам, что Жека надо принять в их группу (да они и сами видели). После первой парусной практики Жек стал подшкипером. Они ходили в одном экипаже, на «Оливере Твисте». Они читали одни и те же книжки (часто вместе, на скрипучем диване в комнате Жека). У них было множество общих дел…
И ни разу в жизни они не поссорились. С Жеком это было нельзя. И соврать было нельзя. И даже просто схитрить… Он не обижался, не упрекал, он просто
Год назад Жекиного отца, подполковника Тюменцева, перевели служить «за край земли», в Калининград. Лишь тогда, впервые в жизни, Словко понял, что такое
Жек писал, что город интересный, как заграница. По каналу ходят морские корабли, Балтийское море рядом. А на реке стоит почти настоящий парусник. Только все же не настоящий, потому что в нем ресторан… Жек записался в детскую парусную секцию, но большой радости от этого не было. Крохотные «оптимисты», на которых там ходили мальчишки, были по сравнению с «марктвенами» все равно что картонная коробка рядом с «Крузенштерном»… Да и тренировки велись не на открытой воде, а в огороженном бетонной стенкой бассейне. Это когда рядом целая Балтика!..
На двенадцатом году людям не к лицу открытые слезы, но в ночь после отъезда Жека Словко кусал подушку. И знал, что Жек в вагоне делает то же самое…
Хорошо хоть, что вскоре появился компьютер, электронная почта…
Жек и сейчас будто смотрел на Словко. Чуть удивленно: «Ты, что, забыл? Ищи, ты же обещал…»
Но модель кареты никак не находилась. Вместо нее Словко выудил из-под груды болтов и гаек елочный фонарик. Он был четырехгранный, узорчатый со слюдяными окошками. Похожий на тот, что в руке у бронзового мальчика, только крупнее. И конечно, вспомнилась ночная сказка. «Те, кто видят фонарик…»
Игорь не придумал это «из головы». Он, разумеется, помнил прошлогоднее октябрьское плавание на остров Шаман.
Это плавание не входило ни в какие учебные программы и практики. Просто Корнеич взял на базе шлюпку-шестерку и собрал для нее экипаж из надежных людей, восемь человек. Были там, кроме самого Корнеича, Кинтель и шестеро ребят: Словко, Нессоновы, Кирилл Инаков, Ольга Шагалова и десятилетний барабанщик Мишка Булгаков по прозвищу «Мастер и Маргарита» (кстати, вот уж кто настоящий «рыжик» — голова, как оранжевый костер; «Даже я таким в детские годы не был», — с завистью признавался Корнеич). Мишка роман Булгакова не читал, но прозвищем гордился, ощущая свою принадлежность к литературной классике.
Пошли на Шаман, чтобы положить осенний букет к валуну, на котором было выбито: «Никита Таиров». Все знали историю Никиты. Это он, маленький гимназист, в начале прошлого века зарыл на Шамане «клад» — фигурку бронзового мальчика. А своей подружке Оленьке — прабабушке Кинтеля — оставил зашифрованное письмо. Оленька не догадались прочитать письмо. А Никита стал офицером, и его расстреляли большевики, когда взяли Крым… Шифровку на обороте старинной фотографии сумел прочитать Кинтель — с помощью «Морского устава» времен Петра Великого, который раздобыл у отца для Даньки Рафалова верный друг Салазкин. Весной девяносто второго года Корнеич, Кинтель, Салазкин и еще несколько ребят пошли на шлюпке (вот на такой же, как эта) на Шаман, откопали под валуном бронзового Тома Сойера ростом со стакан.
Кинтель прикрепил к вскинутой руке мальчика крохотный фонарик — подарок знакомой девочки, уехавшей в дальние края. Сделал подставку-коробок с батарейкой, протянул тонюсенький проводок, чтобы фонарик зажигался когда надо…
И с той поры этот крошечный мальчишка стал переходящим призом.
А каждую весну и осень ребята из «Эспады» высаживались на Шаман и клали к валуну цветы. Как бы записали Никиту Таирова в отряд…
Все шло хорошо. Октябрьский день был не холодный, ветер в самый раз — не слабый, но и без лишней задиристости, ровный такой. Солнце то и дело пробивалось в «иллюминаторы» между серых тучек. Добежали быстро, ткнулись в песчаную полоску, положили букет, постояли… Остров Шаман полыхал осенней листвой не хуже, чем голова «Мастера и Маргариты». Листва сухо шелестела.
Пошли обратно. И тогда ветер упал. Стало пасмурно. Сперва пытались двигаться «на последних дуновениях». Потом спустили реек с парусами и пошли на веслах. Весел было шесть, но воткнули только четыре уключины. На два весла сели Корнеич и Кинтель, на третье — Игорь и Словко, на четвертое Кирилл и крепкая Ольга Шагалова. Ксене и Мишке поручили по очереди быть на руле — они это умели.
— И-и… р-раз! — бодро командовал гребцами Мастер и Маргарита. В общем, поехали… И все бы ничего, но, когда стало вечереть, появился туман. Откуда взялся, непонятно. Сгустился над водой, лег белесыми пластами, начал смешиваться с густеющими сумерками. И не очень плотный он был, небо над мачтой виделось прекрасно — с последними отблесками солнца на облаках, потом с первой проснувшейся звездочкой. Зато вокруг — темная муть…
