– А на ноги? – спросил Мунк, указав на свои ботинки.
– Нет необходимости, – пробурчал эксперт и вышел из помещения.
Переступив порог номера, они поняли, что он имел в виду. Пол переживал не лучшие времена, и еще несколько отпечатков ног на полусгнившем ковре не сыграли бы большой роли.
– Вы дадите нам минутку? – сказала Анетте.
Трое криминалистов вышли из комнаты.
– Твою мать, – сказал Мунк, когда они шагнули в комнату и увидели лежавшее на кровати тело.
– Такой же фотоаппарат, – сказала Голи, кивнув на камеру на штативе. – Никон Е300. Думаешь, это имеет значение?
Последний вопрос был адресован Мии, но она не слушала. Давно она не бывала на месте преступления. Она уже почти забыла, каково это. В последние годы она пряталась за фотографии. Использовала их в качестве защиты, но не в этот раз. Она почувствовала, как к ней подбирается она.
– Телефон на столе, – сказала Анетте, словно откуда-то издалека, – принадлежит убитому, запрограммирован с помощью Spotify играть одну и ту же песню снова и снова, на это и среагировал ресепшионист. Очевидно, тут тонкие стены.
– Какую песню?
Теперь голос Мунка прозвучал издалека, будто из тумана.
– Джон Колтрейн. «My Funny Valentine».[7]
Миа взяла себя в руки. Нашла в кармане куртки пастилку и использовала ее так, как всегда это делала, – в качестве отвлекающего маневра. Трюк, которому научил ее психолог. «Вкус соли на языке. Защищает тебя. Символизирует что-то хорошее. Что-то красивое. Вы чувствуете, Миа? Получается?»
– «My Funny Valentine»? – переспросил Мунк.
– Да, – сказала Анетте. – Это что-то значит?
– Естественно, – кашлянула Миа. – Все, что он делает, что-то значит. Здесь нет ничего случайного.
– Значит, надпись вон там свежая?
Голи указала на надпись черным фломастером на обоях в цветочек над кроватью.
LOOK WHAT I CAN DO.
«Смотри, что я умею».
– Без сомнений, – сказала Миа, овладев собой.
Поначалу она едва взглянула на кровать, боясь того, как увиденное подействует на нее, но теперь позволила взгляду остановиться на безжизненном теле.
Молодой мужчина.
Где-то двадцать четыре-двадцать пять.
Рядом лежал саксофон.
На мужчине ботинки и куртка.
Глаза открыты.
Во взгляде страх.
Пальцы рук сжаты.
Словно он хотел защититься, но не смог.
– Как ты думаешь, что она означает? – пробормотала Анетте. – Надпись?
– Это из «Бэмби», – сказала Миа и подошла к фотоаппарату, стоявшему на треноге штатива, направленному на посиневшего парня на кровати.
– Откуда? – неуверенно переспросил Мунк.
– «Бэмби», – сказала Миа, приложившись к глазку объектива. – Это кролик говорит. Тот, который поскользнулся на льду.
– Но это же может…
Голос Мунка снова исчез вдалеке.
Она почувствовала, как к ней подбирается предчувствие того же, что было в лаборатории криминалиста, но сумела отбросить его. Цифра, процарапанная на объективе. Это могло быть случайностью, не так ли? Она могла быть там и раньше? Старый, видавший виды объектив. Это ведь необязательно что-то значит?
Миа полезла за новой пастилкой, когда ее глаза нашли то, что она искала, но предпочла бы не видеть.
– Такие же раны вокруг рта, – сказал Мунк, показав пальцем в перчатке. – Грудь осматривали? Там есть след от укола?
– Я подумала, что стоит подождать судмедэкспертов, – сказала Анетте, все еще словно из тумана. – Они в пути. Только что говорила с Лунд.
– Новая цифра, – пробормотала Миа, взяв себя в руки.
Двое следователей взглянули на нее.
– На объективе? – сказал Мунк, подходя к ней.
Миа кивнула.
– Черт, – сказал Мунк из-за фотоаппарата. – Семь. Четыре? Семь? Что это, черт подери, обозначает? Что думаешь, Миа?
Грязный пол пришел в движение, смешавшись с поблекшими цветами на обоях, отчего у Мии закружилась голова.
– Я не уверена, – сказала Миа, прикусив губу.
– Ты в порядке?
– Что?
Анетте с Мунком посмотрели на нее. Она увидела их встревоженные глаза где-то в дымке.
– Мне нужно немного подумать, – сказала Миа и пошла к выходу. – Поговорите с ресепшионистом?
– Что? А, да-да, конечно. Ты убегаешь?
– Мне только нужно чуть-чуть разложить все по полочкам, – пробормотала Миа, снимая перчатки.
– Делай то, что считаешь нужным, – сказал Мунк.
Он нахмурился и вернулся к кровати с лежавшим парнем.
– Телефон играл эту песню на репите?
– Да, – кивнула Голи.
– Я позвоню, – буркнула Миа и вышла на свежий воздух.
– Что будем делать? – спросила Анетте, когда Миа покинула комнату.
– О чем ты? О прессе?
Один из криминалистов просунул голову в дверь, но Мунк попросил его подождать.
– Да, – ответила Голи. – Один – одно дело. Двое – совершенно другое. Думаю, мы вынуждены сообщить.
– Собери пресс-конференцию, – вздохнул Мунк. – Мы ничего не скажем о возможной связи между преступлениями. Еще рано. В интересах следствия, бла-бла-бла, ты все это умеешь делать.
– А Миккельсон?
– Он уже спрашивал?
– А ты как думаешь, – вздохнула Анетте, и тут телефон в ее кармане снова завибрировал. – Как обычно. По нашему мнению, серийный ли это убийца? Готов ли Мунк к этому так сразу? Все ли в порядке у Мии в ментальном плане?
– Опять? Когда же он угомонится?
