Короче, таинственный Жоркин покровитель и наставник замкнуто жил за синими ставнями и синей дверью у нас под боком, в Горелом доме, но вся его рабочая-мастеровая жизнь, как выяснилось, протекала в НИИ лепры, в отдельном бревенчатом жилище, которое он тоже превратил в неприступную цитадель. Никого не пускал дальше комнатки-прихожей метров в 10, принимая там всех институтских заказчиков и просителей с их срочными техническими нуждами, мольбами и жалобами. Стояли там кресло, пара табуретов и стол – всё очень простое, пошарпанное, не вызывавшее ни малейшего вопроса.
Из «приёмной», как сам Торопирен её именовал, внутрь дома вела всегда заботливо прикрытая дверь, за которой открывалась сама мастерская – и вот это было уникальное пространство. Сейчас такой жилой ангар назвали бы лофтом: Цезарь Адамыч убрал все перемычки и внутренние стены, подпёр высокую крышу четырьмя брёвнами, – получилось просторное рабочее поле, уставленное столами, стеллажами и тумбами, ящики которых были заполнены всевозможными инструментами.
В одном углу ангара стоял за ширмой грубо сбитый деревянный топчан «на всякий пожарный, если работа срочная, а домой отлучаться жаль»; в другом углу, огороженном деревянными перилами, железная лесенка вела в подвал, такая узкая, что спускаться по ней надо было боком. И вот этот подвал уж точно закрыт был для всех. Спускаешься ступенек на семь, упираешься в железную дверь. «На ней замок, по виду простой амбарный, но открыть его, – говорил Жорка, – замучаешься до смерти и ни за что не откроешь». «И ты тоже там не был?» – спросил я, понизив голос. «Пока нет», – ответил он почему-то шёпотом.
