Мальчики полностью

Жажда передела власти и укрепления репутаций нарастала с каждой минутой. Кто-то отбежал до дому – там, в сарае, прут был припасён с прошлого раза. Наконец, лазутчик – кто-то из малышни – прибегал и докладывал, что «те кучкуются» на пустыре, и у Мастырки цепь и два кистеня…

Сходились на пустырях и вдохновенно дрались в облаке ревущего восторга, матерясь, блюя кровью и выбитыми зубами. Дрались исступленно и насмерть, пока взрослые мужчины не прибегали их разнимать…

Идиотские подростковые забавы, жестокие первобытные нравы, «Ludzie pierwotni!».

Но это самое «гузар на гузар!» почему-то стало у них с Генкой боевым кличем, вымпелом братства и стойкости: выстоять, во что бы то ни стало выстоять спина к спине! И отомстить! Конечно, бедность и проголодь военного тыла отнюдь не смягчали юного остервенения, надсадной злобы и дерзости этих подростков. Шквал похоронок, толпы оглушённых эвакуированных, выдернутых судьбой из родных мест, заполонивших улицы небольшого города, не самого пригодного для обустройства чуждых толп; лютые зимы одна за другой, словно стороны света вдруг перевернулись и оледенели в бесконечно длящейся войне…

Но было в кровавых стычках пацанов ещё и другое: пусть звериное, пусть жестокое, но своё понимание справедливости и чести.

Три года спустя, провожая Цезаря на перроне, как обоим казалось – навсегда, Диоген молча поднял кулак, и в ответ, на ступенях пыхтящего состава, поверх висящих на поручнях людей, Цезарь так же молча поднял свой, одними губами прошелестев: «Гузар на гузар!»

От Ляби-хауза до медресе Мири-Араб вереницей тянутся торговые купола Бухары – наследие великого Шёлкового пути, вместилище изощрённого торга, обоюдной людской выгоды, вековечного желания обхитрить и обвести вокруг пальца…

Но всё ж это и место милосердного подаяния, какого ни есть: пусть засохшего куска лепёшки, пусть подгнившего яблока, брошенных убогому, инвалиду или беспризорнику.

Над развилкой двух улиц округло возносится Токи Саррафон. Под его четырьмя арками – проезд, один из перекрёстков древних караванных путей. Купцы из Китая, Индии, Персии, прочих стран Востока покупали здесь у саррафов, у менял, тяжёлые золотые бухарские монеты, ашрафи, и золотые монеты Шейбанидов – золото в долине Заравшана добывали ещё со времён древней Бактрии. Ну, а местные купцы скупали у сараффов иноземную валюту.

Если взять севернее, дойдёшь до раскидистого волнообразного строения – это Тельпак Фурушон, базар Шляпников. Его мощный сферический купол, прорезанный хороводом окон, вобрал в себя веер из целых пяти улиц. В старину здесь торговали головными уборами разных народов, на любой вкус: тюрбанами, шапками из лисьего и волчьего меха, папахами, круглыми венецианскими шапочками и, конечно же, тюбетейками: будничными чёрными коробочками с вышитыми белой нитью «огурцами» и другими, праздничными-девичьими, расшитыми золотом и бисером.

Ныне тут, на поперечных азиатских лотках продаются халаты, вышитые хурджуны, керамические блюда и шкатулки – резные или расписные; бронзовое литьё и изделия кузнецов: ножницы-аисты, знаменитые бухарские ножи из дамасской стали, на каждом – свой неповторимый узор.

Из старой кузницы неподалёку, залитой красноватым светом, несутся выдохи мехов, удары молотов и постукивания молоточков, там взвиваются языки огня и из чрева глубокой печи снопами прыскают жаркие оранжевые искры.

Следующим вдоль улицы растянулся прохладный и сумеречный Тим Абдуллахан – здесь веками торговали коврами, тканями, музыкальными инструментами, и потому свет поступает сюда из множества маленьких окошек в куполах: крашеные нити ковров, инкрустации на рубабах, кобузах, сато и гиджаках… – вся эта хрупкая звучащая красота боится сильного прямого света.