Хелен читала все это на лице у Сьюзан, и на ум ей пришло слово «деревенщина». Она вдруг ощутила сильнейшую усталость. Хелен не хотела называть Сьюзан деревенщиной, не хотела быть такой злобной, не хотела, чтобы в голове у нее вертелись такие оскорбительные слова, – и как только об этом подумала, в мыслях тут же возникло слово «ниггер». Такое уже случалось раньше. Ниггер, ниггер, ниггер, как будто ее разум страдает синдромом Туретта и повторяет ужасные слова, не в силах остановиться.
– Вы их едите? – спросил Боб.
За спиной у Хелен открылась дверь, и вышел Джим с бутылкой пива.
– Кого, белок? – переспросил он, подтянув к себе садовый стул. – На гриле жарим.
– Сливы. Вы эти сливы едите?
– Нет, они слишком горькие, – ответила Хелен.
Она думала: я не обязана их развлекать. Хотя, конечно, на самом деле именно обязана.
– Ты похудел, – сказала она Бобу.
Тот кивнул:
– Я перестал пить. Помногу.
– Почему ты перестал пить? – Хелен услышала обвинительные нотки в своем голосе и заметила, как Боб покосился на Джима.
– Вы такие загорелые, – проговорила Сьюзан.
– Они всегда загорелые, – заметил Боб.
Хелен подумала, что ненавидит их обоих.
– Мы недавно ездили к Ларри в Аризону, вы разве не знали?
Сьюзан опять отвернулась, и Хелен подумала, что это уже переходит все границы – не поинтересоваться делами племянника только потому, что родной сын сбежал из дома.
– Как Ларри? – спросил Боб.
– Прекрасно.
Хелен сделала большой глоток из бокала и сразу почувствовала, как вино ударило в голову. И тут же металлическое треньканье телефонного сигнала перекрыл звон бьющегося стекла и одновременно причитание вскочившей на ноги Сьюзан: ой-ой-ой, простите, пожалуйста.
Звонок телефона, по-видимому, так перепугал ее, что она уронила стакан. Нашарив мобильник в сумке, Сьюзан почему-то сразу протянула его подошедшему Джиму.
– Ничего-ничего, я все уберу, – сказала Хелен, думая о том, что теперь мелкие осколки забьются в щели между кирпичами, которыми вымощена дорожка, – вот разозлится садовник, в это время года приходящий к ним раз в неделю.
– Чарли Тиббеттс, – произнес Джим в трубку. – Сьюзан здесь, рядом. Она просит, чтобы вы поговорили со мной. – Он принялся вышагивать по саду, прижимая к уху телефон и кивая. – Да, да, внимательно…
Потом резко взмахнул рукой, как дирижер, управляющий оркестром. Дослушав Чарли, закрыл мобильник, вернул его Сьюзан и сообщил:
– Ну все, ребята. Зак свободен. Дело сдано в архив.
Все молчали. Джим опустился на стул и глотнул пива из бутылки, сильно запрокинув голову.
Первой не выдержала Хелен:
– Что значит «сдано в архив»?
– Приостановлено. Если Зак будет хорошо себя вести, его и вовсе закроют. Вопрос утратил злободневность. Такое часто происходит, на это Чарли и надеялся. Конечно, в нашем случае были политические последствия. Однако сомалийское сообщество – их старейшины или кто там у них решает – изъявило согласие с передачей дела в архив. – Джим пожал плечами: – С ними поди разберись…
– Теперь он никогда не вернется домой… – произнесла Сьюзан.
Хелен ожидала от нее радостных восклицаний, но вместо этого услышала в ее голосе тоску и тут же поняла, что такое вполне вероятно – мальчик теперь может не вернуться.
– Ох, Сьюзан… – прошептала Хелен, подошла к золовке и мягко погладила ее по спине.
Братья остались сидеть. Боб все поглядывал на Джима, но Джим на него не смотрел.
Теплым июльским днем Адриана Мартич зашла в кабинет к Алану Энглину и молча вручила ему бумаги, в которых он немедленно – по размеру и шрифту – распознал жалобу.
– Что тут у нас? – спросил он доброжелательно и кивнул на стул по другую сторону своего стола: – Присаживайтесь, Адри.
Адриана села. Пробежав первый абзац, Алан поднял на нее глаза. Бледное лицо, длинные мелированные волосы стянуты в конский хвост на затылке. Она всегда была тихоней и теперь тоже помалкивала.
Жалоба излагалась на четырех страницах, и, опустив их наконец на стол, Алан почувствовал на лице испарину, несмотря на поток прохладного воздуха из кондиционера. Его первым побуждением было встать и закрыть дверь, но сама суть жалобы делала эту женщину опасной. В его кабинете сидела тихоня с автоматом, закрыть сейчас дверь было бы все равно что вручить ей еще одну обойму. Поэтому Алан не сдвинулся с места. Он знал, что в подобных случаях быстрая и адекватная реакция работодателя может снизить негативные последствия для компании, и понимал, что Адриана это тоже знает. Жалобу следует немедленно направить в отдел персонала для выяснения обстоятельств. Адриана оценила нанесенный ей моральный ущерб в миллион долларов.
– Давайте пройдемся, – Алан встал.
Она тоже поднялась. У двери Алан с галантным жестом пропустил даму вперед.
Снаружи пекло. По тротуару шагали люди с портфелями и в солнечных очках. У киоска на углу улицы рылся в помойке бездомный, одетый в зимнюю куртку, разорванную по швам у карманов.
– Зачем же он нацепил на себя куртку в такую жару? – тихо проговорила Адриана.
– Он болен. Скорее всего, шизофрения, расстройство психики. Таким людям нередко кажется, что им очень холодно. Это один из симптомов.
