Подходя к ней, Аксель заметил еще, что в подоткнутых по краю двора машинах спят целыми семьями, он узнал несколько нелюбимых соседей и предположил, что Вера не упустит теперь попенять ему за нежелание учиться водить, но жена, когда он прикоснулся, приоткрыла глаза, выдохнула и пропала опять: он постоял над ней, ожидая, что та опомнится, но ничего так и не произошло. Опущенное к груди, с закрытыми глазами лицо ее было совсем некрасиво; да, вдруг сказал себе Аксель, все же надо считаться, прошло столько лет. Различив, что из-под капюшона у Веры сбегают вниз провода наушников, он понял вдобавок, что ему уже давно не интересно, что за музыку она сейчас слушает, но кому вообще интересна чужая музыка после тридцати, тут бы не забыть, что слушаешь сам. Их окна выходили на другую сторону, но отправляться туда одному было, что ли, ненужно: в конце концов, он здесь жил потому, что его пустили, а сам он мало что для себя выбирал. Аксель еще раз взглянул на жену и каменных стариков рядом с ней: места для него все равно не осталось, и он подумал, что лучше дойдет до отца.
Он вернулся к девятиэтажке и двинулся дальше от дома, мимо недействующих бань и крытого рынка, чья слава померкла вблизи сетевых аквариумов, но теперь все они горели легко и беззвучно, и искусственный свет продолжался за стеклами магазинов так, что каждая пачка порошка и любой пакет сока казались единственными на земле. Это зрелище было болезненно, как если бы Аксель наблюдал его с другой мертвой планеты, зная, что никогда не вернется к себе; он осмотрелся, пытаясь отыскать удобный способ пробраться внутрь, чтобы спасти из огня хоть что-то, но почувствовал, что за ним следят со стоянки такси, и оставил эту затею. Обогнув пылающую заправку, он вышел к шоссе: на другой стороне, в глубине за кирпичным забором, больше дымили, чем горели старые литейные цеха, а ближе к Акселю плавился бесполезный торговый центр, где они никогда ничего не покупали, но и его было странно и как-то неповоротливо жаль. Чуть подальше, в не тронутом огнем коротком леске, он наконец остановился, чтобы покурить в темноте.
Пять или шесть лет назад, когда Аксель уже был женат, но еще не зашился, они с Верой часто приходили сюда, пили из пестрых химических банок и могли не бояться, что им помешают; летом трава и кустарник разрастались здесь до того, что можно было играть в прятки, а к концу осени кленовые кроны становились похожи на огромные бензиновые пятна: Вера каждый год приносила свой фотоаппарат и все не могла снять это так, чтобы они оба остались довольны. На обратной дороге Аксель утягивал ее взять еще вина, и Вера всегда огорчалась и всегда уступала, хотя он вряд ли как-то давил на нее; во всяком случае, Аксель не мог вспомнить, чтобы он особенно трудно ее уговаривал; может быть, она правда любила его и это делало все проще, и сам он тогда был проворнее, чем сейчас; или все это была голая алкогольная прыть, везучая до поры, а потом превратившаяся даже не в дрейф, а скорее в болотный провал; он удивился, как неразличимо все стало и как сложно теперь сказать даже про себя, почему они все еще вместе, как все это длится; но и то, с чего все началось, тоже было не слишком устойчиво в его памяти, тоже обманчиво; нужно было, наверное, просто немного поспать, чтобы все вошло в верное русло, но он был в середине пути и не мог прерваться.
Он прошел маленькую гостиницу, внутри которой пламя гудело, как отдаленная труба, и крепкие частные дома за сплошной решеткой: их хозяев они никогда не видали даже издалека, и Аксель понадеялся, что теперь точно встретит их, но те, по всему, ночевали где-то на задних дворах или, бог его знает, в каком-нибудь бункере, как киношные американцы, и он так никого не застал. В огне их жилища выглядели совсем ненастоящими, как из теста или детской пластмассы, а садовые куклы, напротив, почти оживали в его колеблющемся свете, и Аксель поспешил поскорее пройти это место. Через дорогу была голубая казарма, где в давнее время квартировалась раскольничья церковь, и он на правах ребенка заходил поглазеть на стройные росписи, выполненные кем-то из местного дома художников; потом церковь выселили, все эти годы казарма стояла без дела и горела теперь торжественно и строго, он почти слышал пение изнутри, как бы из подземелья. Влекомый им, Аксель перешел пустое шоссе и вытянулся, стараясь разглядеть в окно, что творится с росписями: на какое-то мгновение ему примерещилось, что он видит, как топорщится чье-то крыло, но жар здесь был невыносим, и он сперва отступил к пустырю за остановкой, а оттуда решил все же сунуться к школе: отец все равно не ложился до двух, и у Акселя еще было достаточно времени.
