Мальчики, вы звери полностью

Сцена на кладбище связывает два сюжета: не играет ли хорек из могилы роль одной из тех самых крыс? Тех самых, что вгрызаются в отца, но и тех самых, которых какие-то люди травили и истребляли с жестокостью ничуть не меньшей, чем та, с какой отец наказывал мальчика за укус? Ребенок и животное пойманы в замкнутый круг насилия, не умея ответить, или умея, но только так: «Лампа! Полотенце! Тарелка!» Это первый крысиный круг. Второй крысиный круг еще менее очевиден и более глубок: отец, с которым мальчик себя отождествляет, – такая же крыса, как и он сам. Грызун, вылезающий из могилы, входит на сцену в качестве призрака отца. Крыса связывает прошлое и настоящее: на дне крысиной норы всегда живой отец, которого мальчик боится, но также любит. Это круг любви, который глубже, чем круг насилия и ненависти, круг тождества, в котором живой и мертвый, человек и животное, сын и отец находятся в состоянии смешения. Крысы-дети должны пройти через круг насилия и мучений, чтобы превратиться в источник заразы, в грязные деньги, в грязные члены, в чувство вины.

Фрейд указывает на важное отличие между двумя механизмами вытеснения, которые задействуются психикой при формировании болезни из некоторого травматического события – амнезии, характерной для истерии, и изоляции при неврозе навязчивости:

В качестве иллюстрации второго механизма Фрейд приводит случай с другим своим пациентом – чиновником, всегда расплачивавшимся за сеанс чистыми, гладкими гульденами, которые, как оказалось, он разглаживал перед этим дома утюгом. По словам самого пациента, «совесть не позволяет ему вручать другому человеку грязные банкноты, поскольку к ним пристают опасные бактерии…»[108]. Когда Фрейд в другой раз спросил его о его сексуальной жизни, пациент рассказал о том, что время от времени, втираясь в доверие к респектабельным семьям и изображая из себя «этакого старого доброго дядюшку», соблазнял юных девушек и ласкал их гениталии пальцами. Фрейд отмечает: «Контраст между его деликатным обращением с бумажными гульденами и той бесцеремонностью, с которой он растлевал доверенных ему девочек, я мог объяснить лишь смещением чувства вины»[109].

Не желая отказываться от своего тайного удовольствия, вместо женских гениталий от пристающих к ним опасных микробов со своих рук пациент отмывает деньги. Причинно-следственная связь разорвана, удовольствие отделено от вины, и действительно грязное событие совращения в его представлении оказывается незначительным, нейтральным. Между прочим, приведенный случай любопытен еще и тем, что показывает, насколько различны два способа вытеснения. Мы можем представить себе подобную историю соблазнения и изнасилования с другой стороны, со стороны девушки, которая может защититься от этой сцены, только позабыв ее, – и таким образом приобрести истерию. В то же время мерзкий тип изолирует свое стыдное наслаждение и навязчиво сосредотачивается на чем-то незначительном вроде разглаживания банкнот утюгом.